Красивое имя,Арсений..

В Калгановку класс приехал только в обед. В электричке до Луги Антон молчал, слушал музыку, иногда пил сок. В машине поддерживал диалог только с мамой Арсения. Рассказывал вкратце, как ему здорово на несуществующих курсах и как вообще тяжело быть новеньким в классе. На бешеном напряжении и угнетающей атмосфере строилось все настроение с утра и до часов двух дня. Потом всех одноклассников запихнули в автобус, к Шастуну стали приставать Ира и Дарина, что-то выспрашивали у него, и как-то стало спокойнее. Может, потому, что в конце салона в итоге собралась целая компашка, даже Сережа был не против послушать музыку и просто поболтать о жизни. Петров с Димой сидели вместе, обсуждали какие-то учебники, книги, а Катя с Оксаной решали, какой фильм предложить Павлу Алексеевичу на вечерний кинопросмотр. Все шло своим чередом всю дорогу.

Арсений выдохнул, когда все взяли свои рюкзаки, вышли на улицу, и администратор стал показывать домики, куда можно заселяться. Антон возле автобуса еще долгих десять минут стоял с этой компашкой по спасению мира, а потому не услышал, что объявили его фамилию и цифру семь. Оксана толкнула его в спину, ведь тот и не собирался прекращать увлекательный разговор с Дариной о каком-то новомодном сериале.

— Э-э-э, — протянул Попов, — нам налево вроде, сейчас эта женщина в очках нас проводить должна.

Новичок ему наигранно улыбнулся, обнял девушку, отчего у Арсения глаза стали, как два шара из боулинга.

— И куда нам? — он помахал рукой ребятам, подошел к женщине в очках, и она повела парней по заснеженной тропинке к деревянному домику.

Дом выглядел достаточно пафосно, как и весь этот загородный комплекс. Большие ступеньки, сам красивый коттедж с мансардой, на которую можно было подняться по винтовой лестнице. По сути, он был одноэтажным, но площадь мансарды напоминала еще одну полноценную комнату. Администратор рассказала, как все устроено. Она объяснила, что несмотря на то, что окна высокие, почти до пола, мороз они не пропускают, в номере две кровати, одна из них рядом с лестницей, а еще огороженный санузел с душем, маленький холодильник и микроволновка. Еще есть шкаф, вешалки, зеркало и тумбочки. «Ну, полный all-inclusive», — думалось Арсению.

Внутри домика оказалось и вправду так. Дерево было выкрашено в темно-серый, на полу лежал приятный мягкий коврик, а кровати наконец-то представляли собой не подстилки для собак, а полноценные постели, прямо как в отелях.

— Школа заморочилась, я смотрю, — первое, что сказал Антон, когда зашел вовнутрь. Он бросил рюкзак на свою кровать под лестницей и сразу направился на мансарду.

Женщина рассказала Попову, как все работает, где розетки,и ушла восвояси.

Раздался телефонный звонок.

Звонила Оксана.

Арсений взял трубку, милый голосок сообщал о том, что в шесть вечера будет ужин, а потом все пойдут смотреть кино. А вот какое — на этот вопрос девушка не ответила. Из всей болтовни Сурковой одноклассник вынес только то, что в шесть вечера надо быть в столовой (которую каким-то образом надо найти, когда уже потемнеет), а до этого времени у них есть свободные два часа, чтобы расположиться, какие-то вещи достать из рюкзаков и просто начать готовиться к завтрашним лекциям.

Антон сбрасывал вызовы Сережи, который, вероятно, приглашал его в гостиную, чтобы вместе со всеми пацанами поиграть в приставку, не отвечал Дарине, которая очень хотела дообсудить с ним новости недели в мире кино. Вообще желания общаться сейчас не было. Новенький мирно сидел на мягком кресле, которое принимало форму тела, и смотрел, как солнце медленно садилось где-то вдалеке. Широченные окна, тянущиеся от крыши и прямо до пола, так и обязывали сесть напротив и любоваться зимним пейзажем.

Послышалось, как вскипел чайник.

— Ты чай что ли поставил, умник? — одноклассник улыбнулся отчего-то. Сейчас он чувствовал себя умиротворенно, наверно, наиболее спокойно за всю эту адовую неделю. Как-то все преобразовывалось. Он понимал, что к чему в новой школе, что ребята в классе не такие уж и плохие, и с ними вроде даже можно общаться. А эта авантюра с выездом уже не казалось такой дурной ближе к обеду. Сейчас состояние было еще далеко от хорошего, но и не валилось в бездну ненависти к миру. Скорее, занимало экватор.

Попов смекнул, что Антон стал как-то добрее и приветливее, чем был с утра, даже стал шутить. Он надеялся, что этот выезд хоть немного прояснит вчерашнюю ситуацию в классе у Павла Алексеевича. Он верил, что разберется за эти выходные хоть с чем-то. Кто бы знал, зачем Арс так отчаянно пытался понять, что происходит с новичком, может, вызов себе бросал, может, просто ему было интересно, но что-то не клеилось в образе «саркастичного тихони», которым себя выставлял Шастун. Хотелось сорвать с него эту маску. Если тогда, у окна, новичок сам открылся отчасти, то сейчас вставал вопрос о том, как самому Арсению лично расположить к себе одноклассника.

Он достал две стеклянные кружки с полки, из своего контейнера вынул пакетик с рассыпным чаем, ситечко, стал все это дело процеживать.

— Ты будешь? — крикнул он, в надежде, что Антон услышит.

Но ему никто не ответил.

Попов добавил в свою кружку две ложки сахара, привезенного в баночке из-под фрутоняни, размешал, кинул немного мяты, которую ему всучила мама.

— Я пью без сахара.

Шастун спустился с лестницы очень тихо, облокотился на перила,наблюдая за тем, как одноклассник заваривает чай.

Арсений слегка подпрыгнул, потому что голос где-то сзади его нехило испугал.

Все-таки, заваривание чая требует концентрации. А тут этот, на тебе, без сахара! «Дорогой, а может, еще и чизкейк нью-йорк тебе подать?» — крутилось на языке.

Но Попов сдержался. Промолчал. Ответил что-то вроде «Угу».

Антон подошел ближе, взял ситечко из рук одноклассника, мизинцем задев чужую кисть. Кипяток капнул на палец брюнета.

— Ай, сука, — Арс ринулся в ванную, включил холодную воду, подставил палец.

Будто бы это поможет.

— Блин, прости, хочешь, подую? — улыбнулся Шастун.

— Иди нахер, — послышался крик, смешанный с журчаньем воды.

Парень добавил в свой напиток мяту, взял две кружки и пошел наверх. Расположив их на маленьком журнальном столике, он спустился обратно, достал из своего рюкзака покупные заварные пирожные, раскрыл упаковку, переложил их на тарелку.

— Я жду тебя наверху, — теперь парень даже смеялся, а ситуация казалась ему комичной. Удивительно, он искренне смеялся. — Давай скорее, скоро солнце сядет, а палец твой не отвалится, у меня мазь есть если что, либо в медпункт потом сходим.

Арсений выключил воду, палец больше не болел.

Сейчас его поражало, насколько другим может быть Антон. В первые дни он казался замкнутым, таинственным. Вечером вторника — живым ребенком. В пятницу — будто поломанным на куски. А сегодня вообще — воодушевленным и потрясающим.

Попова эта многогранность все больше и больше удивляла, он ловил себя на мысли, что не может перестать думать об этом человеке, настолько сильно хотелось узнать его настоящего.

Выйдя из ванной, он оглядел комнату. Чашек нигде не было, подноса тоже. Арс поднялся наверх, сел в кресло. На журнальном столике его ждали пирожные и недавно приготовленный чай.

— Ты специально попросил без сахара просто потому, что знал, что иначе будет сладкое комбо в желудке, да? — тот ухмыльнулся. — А я, по-твоему, теперь должен пить сладкий чай с этим ужасно сахарным безобразием?

— Ага, Арс, — он отвратительно, заинтригованно улыбался.

И Попова это... не бесило. Ему хотелось смотреть на эту улыбку. Ему хотелось видеть, как Антон ухмыляется каждый раз, когда делает какую-то мелкую пакость или как-то придурковато шутит.

И это начинало напрягать.

Они около двадцати минут молчали, ели пирожные, изучая зимний пейзаж за окном.

— А давай не пойдем смотреть кино? — тишина прервалась фразой Антона.

На телефон Попову снова позвонили.

На этот раз мама.

Он жалостливо взглянул на одноклассника.
— Ответь.

Арсений ответил.

— Да, мам?

Из трубки донесся возмущенный голос, настолько громкий, что на телефоне пришлось убавить звук. Антон положил пирожное на место, внимательно изучая реакцию одноклассника на все слова, что ему говорила мама.

Из динамика послышалось:

— Я просила просто позвонить мне, как ты приедешь. Это что, так сложно? Взрослый молодой человек, а обязанности свои вообще не понимаешь. Если ты снова не будешь брать трубку, я буду вынуждена звонить Павлу Алексеевичу, ты меня услышал?

Арсений медленно покрывался краской, последнее, что он хотел, что бы слышал новенький — вот этот разговор.

— Я понял.

Динамик снова разрывало:

— Нет, ты не понял. Сенечка, подумай о моем здоровье, я же волнуюсь о том, как вы там, с кем ты там шатаешься по этой базе. Я же знаю ваше поколение, привезете алкоголь, а потом на скорой забирать придется.

— Сенечка? — шепотом спросил Антон.

Попов только шикнул на него, сил уже объяснять не было.

— Мам, я понял. Пожалуйста, мне нужно идти, — лицо стало красным, вены вспухли.

— Нет, ты договоришь с матерью. Отца на тебя нет, управы нет, вот что. Взрослый человек, а элементарных вещей не понимаешь.

— Ну, я не один сейчас, можешь потише? Ничего не случилось. Я обещаю тебе вечером позвонить, — он взял в руку чашку, сделал глоток, пытаясь успокоиться.

Антон немного отодвинул стол, встал с кресла, подошел к Попову ближе.

— Ничего не случилось? Сенечка, сколько можно мне трепать нервы. Нет ничего сложного в том, чтобы отправить хотя бы смс-ку.

— Я напишу тебе, только оставь меня сейчас в покое, — руки стали трястись, Шастун изучал ситуацию, но что делать, пока не понимал.

— Ах это еще и я тебя в покое оставить должна? Знаешь что, приедешь домой, поговорим. Пока.

Арсений бросил чашку о стол, да так, что маленькие осколки разлетелись по всей мансарде. Он облокотился на стенку, съехал вниз, закрывая лицо руками. Телефон отлетел в сторону. Как же было блядски стыдно. Стыдно перед новеньким. Стыдно за ситуацию. Почему нельзя хотя бы один день провести спокойно, почему постоянно нужно это выслушивать. Становилось тяжело дышать, слов уже не находилось, а объяснять своему однокласснику что-то не было сил. Попов просто опустил голову на колени, замер, сердце колотилось бешено.

На лице Антона спала улыбка. Он аккуратно задвинул кресло, подошел к разбитой чашке, стал собирать осколки, чтобы Попов не поранился. Ему казалось, вся эта ситуация такой знакомой. Словно током прошибло. Вот, что было близко, вот почему вчера он не побоялся показать себя настоящего. Потому что в этом однокласснике проявилось что-то знакомое, а теперь и вовсе стало понятно, для чего были нужны эти вымышленные курсы и вся эта история.

— Прости, пожалуйста, — Арсений почувствовал, как его щека стала мокрой, он быстро протер лицо рукавом свитера, чтобы никто ничего не заметил.

Но Антон заметил.

Он подошел к нему ближе, сел на корточки прямо напротив.

— Так, выдохни.

И он выдохнул.

— Я не хочу ничего особо выяснять. Только скажи мне одну вещь, ты сейчас обвиняешь себя в случившемся? — он как-то добродушно улыбнулся, смотря прямо в глаза своему однокласснику.

Попов оторопел. Он совсем не хотел вести психологические беседы. Он думал вывести Антона на разговор, но сам совсем не планировал откровенничать.

— Да, может, немного, — почему-то хотелось сказать правду. Может, просто давно этого парня не спрашивали о чувствах, может, давно никто не интересовался жизнью Арсения, а потому он хотел первому встречному рассказать все. Но Антон был не первым встречным. В этом человеке чувствовалось что-то такое же, что-то родное. И этому «родному» (ставшему таким за пять дней), почему-то хотелось верить. Скорее, Попов просто устал от вечного вранья, лжи и лицемерия, он понимал, что все равно не доверится, понимал, что не скажет ничего супер глубокого, но почему-то сейчас хотелось переступить через себя и выпалить что-то искреннее впервые за столько лет.

Шастун уселся прямо на голый пол, аккуратно коснулся рук Арсения, чтобы тот их расцепил, открыл свое лицо. Зрительный контакт — единственное, что сейчас пытался наладить новенький.

И у него получалось.

— Думаешь, что немного? — он сидел перед ним, весь такой растрепанный, живой, такой, каким был тогда, на Петроградке. Из него лилось это тепло, которое заполняло все вокруг.

И как из ломанного может литься свет?

Об этом Арсений думал с первого дня.

— Во всем обвиняю, наверное, ты прав, — Попов снова попытался закрыться, но Шастун перехватил его кисти, не позволяя спрятать взгляд.

— Я знаю, что я тебе особо никто, и наверное, ты не понимаешь, чего я вообще до тебя докапываюсь тут, — одноклассник внимательно посмотрел на новенького, — я отстану, я тебе обещаю, но пока ты не утонул в океане самобичевания, может, поделишься хотя бы тремя вещами, за которые ты себя обвиняешь. Будет проще, если проговоришь.

Он не мог выделить три вещи.

Три из двадцати.
И что же ты за человек, Антон Шастун?

Арсений поражался умению этого мальчика сосредоточиться, взять себя в руки и пытаться поговорить даже тогда, когда другой бы ушел, не выдержав напряжения. Еще вчера Антон сидел на подоконнике, сдерживая слезы, а сегодня он готов говорить с незнакомым человеком, подставлять плечо только ради того, чтобы выслушать чужую боль. Нет, и не героизм ведь это. Даже не эгоизм. Терпеть чужую боль, когда своя только растет — удивительный мазохизм, но в то же время удивительная сила. Попов видел, что если закроется сейчас, доставит еще больше боли человеку, который хочет ему помочь. Может, первый, кто хочет ему помочь.

— Я обвиняю себя в том, что ты увидел меня таким.

— Каким? — новичок заинтересованно повернул голову. — Давай конкретнее.

— Я обвиняю себя в том, что ты увидел меня вспыльчивым, агрессивным и жалким, — он запрокинул голову точно так же, как сделал это Антон вчера. И сам этого не заметил.

— Давай еще.

— Я обвиняю себя в том, что гружу тебя сейчас своими проблемами, — Арсений пытался дышать глубже.

— И еще одно.

— Я обвиняю себя в том, что вместо того, чтобы разговаривать с тобой, сижу и ною, — брюнет снова прошелся рукавом по щеке. — А еще я тряпка. — он улыбнулся.

Антон засмеялся. Он глянул в эти удивительные глаза лазурного цвета, которые сейчас особенно блестели. Блестели, наполняясь недоумением. Парень перебрался ближе к стенке, сел совсем рядом с одноклассником, стал смотреть прямо на него.

— Арс, — тот вздрогнул, — если ты заметил, то все, что ты сейчас сказал, каким-либо образом связано со мной. И знаешь, что-то мне подсказывает, что это очень поверхностно, не хочешь сказать, что бы ты почувствовал, если бы меня тут не было? — он положил ему руку на плечо.

Да ничего бы я не почувствовал без тебя.

Блять.

У Попова в мыслях творился кавардак. Его первый раз так цепанули за живое, он понимал, что творится что-то совсем не то. Он не мог взглянуть в глаза своему однокласснику, он не мог связать слова, он понимал, что все мысли заняты этой ситуацией, заняты Антоном, а не конфликтом. И это пугало еще больше. Пугало, потому что Антон это замечал, он видел, как сейчас заполонил собой все.

— Я обвиняю себя в том, что я плохой сын. В том, что недостаточно хорош, чтобы она меня любила. В том, что я просто такой и что не заслужил, — он выпалил все на одном дыхании, пытаясь сдержаться, чтобы не достать сигареты, не пойти курить на улицу прямо сейчас.

У Антона не дрогнула ни одна мышца, но внутри творился кошмар. Он видел Арсения таким впервые, он понимал, что все это смог бы сказать сейчас про себя. Картинка сходилась целую неделю, и теперь сошлась. Впервые за столько лет своей жизни, он так откровенно хотел помочь человеку, с которым был знаком не больше пяти дней. Но этот человек уже успел приковать все внимание к себе. Его хотелось понять, к нему хотелось приблизиться, узнать, что на самом деле скрывается в этом океане. Антон считал себя болотом, а одноклассника океаном. Считал и не мог допустить, чтобы этот океан разлился к чертям. И почему, было неясно.

Сколько лет он обещал больше ни к кому не приближаться, но сейчас совершал то же самое. Раньше бы он сказал, что совершает ошибку. Но сейчас происходящее ошибкой не казалось.

Арсений обещал себе больше никогда не привязываться. Раньше он бы назвал глупостью и ошибкой говорить о таком откровенном. Но сейчас это желание глупостью и ошибкой не казалось.

Они оба не доверяли друг другу. Оба боялись сказать еще хоть одну фразу. Но Антон настаивал, а Арсу было некуда деться.

— А теперь послушай меня, — он снова сел напротив, взял одноклассника за плечи, посмотрел в глаза, — любовь не нужно заслуживать, — Арсений снова запрокинул голову наверх, его ломало так, как не ломало после больших конфликтов с матерью дома, он ведь никогда не проговаривал этих вещей. — Ты не должен быть достаточно хорошим, чтобы тебя любила мама или кто-либо другой. Потому что любят тебя не за условия, не потому что ты что-то делаешь суперски, а в чем-то лажаешь. Я не буду тебе врать, я тебя совсем не знаю, — Попов теперь смотрел прямо в глаза Антона. — Но я видел, как вчера ты взглянул на мои руки, и видел, как ты хотел спросить что-то, когда увидел меня в таком состоянии. А еще я видел, как во второй день нашей встречи ты оправдывался за то, что ввязал меня в эту авантюру. Я по этим ситуациям могу сделать вывод, что ты уж точно не плохой человек, и тем более, не плохой сын, — одноклассник даже улыбнулся. — А еще, ты не выглядишь жалким, и уж тем более, ты не ноешь и не грузишь меня своими проблемами. Я тебя вывожу на этот разговор, — сердце стало стучать у обоих быстрее, Антону тяжело давались слова, но он был готов теперь сказать последнее. — В четверг у меня с матерью был скандал, меня во многом обвиняли, в очень многом, тебе не нужно знать подробностей, но в тот вечер я вспомнил себя в детстве, как сидел под столом, пока на меня кричали, как обвинял себя в том, что я такой отвратительный ребенок. В тот вечер я тоже обвинял себя просто за то, кем я являюсь. И знаешь, я решил вчера прийти в школу просто для того, чтобы не волновался Павел Алексеевич, что новенький куда-то пропал, — он совершенно отрешенно улыбнулся.

— Мне жаль, Антон.

— Нет, стой, — он перебил его. — Эта история не для того, чтобы ты меня пожалел. Я тебе это сказал, потому что ты не один в этом, понимаешь? — Арсений кивнул, заметив, как лицо Антона стало медленно краснеть, голос начал дрожать, а губы ходить ходуном. — Мне захотелось тебе это сказать просто потому, что ты чувствуешь себя виноватым еще и за то, что я увидел тебя таким, настоящим. Вчера вот ты меня увидел настоящим. Теперь моя очередь, — они оба улыбнулись.

— Почему ты это все делаешь? Не думаю, что тебе приятно наблюдать за тем, как твой ответственный куратор бьет чашку, скатывается по стенке и устраивает этот цирк. Просто зачем, Антон? — он взглянул на верхушки деревьев, которые было видно из окон мансарды.

Шастун встал, подал ему руку. Арсений тоже приподнялся. Оба подошли к окну.

— Когда я предложил не пойти в кино, я планировал обсудить с тобой в это время, почему мне приходиться врать твоей маме, что я хожу на какие-то вымышленные курсы. А еще я хотел объяснить тебе вчерашнюю ситуацию. Но этот телефонный звонок слегка порушил мои планы, — он прислонился к окну. — Арс, я не мать Тереза, то, что я тебя поддержал — личная инициатива, потому что эта поддержка была тебе нужна. Мне не неприятно наблюдать за тем, как ты катаешься тут по стенке, мне это просто тяжело. Но я не знаю, как бы я себя чувствовал, если бы оставил тебя тут остывать. То есть, делал бы то, что попросил бы сам в таком случае.

Попов отвернулся, снова прикрыл лицо руками, пытаясь скрыть, что его переебывает колоссально.

— Вот ты сейчас что пытаешься от меня скрыть? Мужики не плачут тыры-пыры? — Антон взял его за плечи, подошел ближе, так, чтобы увидеть лицо одноклассника. На правой щеке и правда поблескивала капелька воды. Такая скупая, легкая, но слишком болезненная.

Арсений взглянул на него, скинул чужие руки со своих плеч.

— Антон, спасибо, конечно, мне это все, конечно, важно. Только, блять, все не так просто, понимаешь? — он стукнулся спиной о стенку. — Ты мне сказал много важного, и я благодарен за все это. Но блин, ты же сейчас фактически хочешь, чтобы я стоял перед тобой вот в таком виде и не стеснялся. Не могу я так.

Новенький подошел ближе, пальцем вытер слезу со щеки одноклассника, как-то по-свойски улыбнулся.

— Я вижу, что ты мне не доверяешь, — Попов раскрыл рот, чтобы что-то сказать, но нет, Антон не позволил. — Не спорь. Давай так, ты можешь мне не верить, считать, что я вынуждаю тебя открываться мне, что я просто тебя жалею, но давай условимся. Я никогда ничего и никому не скажу. Все, что происходит сейчас, все, что еще произойдет за время десятого и одиннадцатого класса будет только со мной, — Арсений кивнул головой. — Я пока не могу тебе обещать, что приеду, если ты попросишь, что якобы помогу при любых обстоятельствах. Я не твой психолог, и у меня тоже есть свои проблемы. Но ты должен понять, что ты можешь мне не доверять сколько угодно времени, но сказать мне ты можешь все, что захочешь. От тебя я обратного не жду, ок? — он подмигнул ему.

Арсений отлип от стены.

— И плакать не стыдно, хорошо?

Блять, какой же он пиздецкий человек.

— Хорошо, — Арсений замялся. — У меня только один вопрос остался к тебе, гениальному психологу, самому лучшему психотерапевту Антону Шастуну.

— Валяй.
— Ты куришь? — он заманчиво улыбнулся.

— Арс, я вижу, как ты бегаешь на переменках на верхние этажи. Так что я даже не удивлюсь, если ты мне сейчас предложишь какую-нибудь электронку или что-то типа того, — парень засунул себе в рот пирожное.

Попов достал пачку Мальборо из кармана, открыл, вытянул две сигареты и одну протянул новенькому.

— А зачем ты вообще спросил, я не понял? Ты же и так догадался.

— Ну, ради приличия. Шарф воняет у тебя просто кошмар, — Арсений рассмеялся.

— Пошли давай, а то нам в кино идти еще, и так сейчас ужин пропустим.

— То есть планы на поговорить отменяются?

— Тебе недостаточно, совсем умалишенный?

Вот что в нем такого странного.

Вот что напрягало Попова.

И как так быстро все переключилось.

Где же завершение конфликта.

Где хоть какая-то логическая цепочка.

Раз и все. Ему будто все равно, что сейчас я стоял у стенки еле живой.

Он просто пережил это со мной и отпустил.

И теперь мы просто идем курить.

Пиздец.

Как там, то от чего бежишь, к тому и приходишь?

Ну, просил же, Добровольского не ставить меня куратором к этим новеньким.