осень только в голове

В библиотеку предстояло ехать на автобусе. Женька, как истинный обладатель проездного, предложила сначала заехать к ней домой: оставить лишние вещи — грязную спортивную форму, которая после триатлона исполняла роль пижамы, — и прихватить дневники Ульянова, их главный источник информации.

Аня пришла в восторг от комнаты Женьки. Вернее, не от самой комнаты, а от отдельного входа, который дарил почти личные апартаменты. В копилке сокровищ значились ещё и собственная ванная, холодильник и электрическая плитка, оставшиеся от прежнего жильца. Всё это Женька гордо продемонстрировала одним широким взмахом руки — комната у неё была крошечной.

— Располагайся, чувствуй себя как дома. Хочешь перекусить? А то я понятия не имею, когда мы вернёмся.

— Давай, — согласилась Аня, вешая пальто на крючок у двери.

Женька открыла дверцу холодильника и принялась скептически оглядывать его содержимое.

— Могу сделать яичницу и поджарить пару тостов. Это, конечно, не твоя мишленовская запеканка, но сойдёт? — смущённо предложила она.

— Даже более чем. Давай я помогу?

— Не, ты гостья, — решительно покачала головой Женька и указала на единственный стул у стола, за которым обычно делала домашку.

Аня послушно присела и тут же заметила эссе по социологии, которое лежало тут уже бог весть сколько.

— Можно почитать?

— А, да, пожалуйста, — кивнула Женька. Ей и в голову не приходило, что кому-то может быть интересно её сочинение, кроме разве что препода. Но Аня наклонилась над страницами с таким выражением лица, будто действительно увлеклась. Женька взялась готовить поздний завтрак.

— Знаешь, мне очень понравилась твоя тема. Про семейный бизнес и его влияние на предопределённость судьбы, — сказала Женька, когда яйца зашкворчали на сковородке и по комнате поплыл аппетитный запах.

— Угу, — кивнула Аня, перевернув последнюю страницу. — У тебя отличное эссе! Будь я социологом, поставила бы высший балл.

— Ты это говоришь, потому что ты моя девушка, — вырвалось у Женьки. Она невольно зажмурилась. Новое слово прозвучало так естественно и непринужденно, но она понятия не имела, как к этому отнесется Аня.

Аня широко улыбнулась.

— Это я так говорю, потому что я не социолог.

Женька перевернула тост на сковородке, поймав себя на мысли, что рядом с Аней хочется улыбаться от уха до уха, несмотря даже на нависшее над ними проклятие.

— Так что там с предопределением? Я-то твоё эссе не читала.

— Да ничего особенного. Порассуждала про то, в каких семьях мы рождаемся и что потом делаем с этим багажом.

Женька бросила тоскливый взгляд на входную дверь, пытаясь вспомнить, когда семья последний раз спускалась к ней в комнату. Кажется, в первую неделю после переезда. Тогда сестра заявилась с претензиями, что Женька без спроса забрала сковородку, устроила погром на полке с посудой и ушла, даже не попрощавшись.

— Жень... — позвала Аня. — У тебя с семьёй всё совсем плохо? Извини, если лезу не в своё дело.

— Нет, всё нормально, — поспешила заверить Женька. Она стояла спиной к Ане, у плиты, но потом всё же обернулась. — Мы... вроде как не общаемся. Когда я была младше, мы жили вместе, снимали комнаты на втором этаже. Сестра с мамой заставляли меня прибираться, готовить, делать всякую мелочь по дому. Пиком моей карьеры было стирать мужу сестры носки с трусами.

Аня закатила глаза к потолку. Женька усмехнулась, но воспоминания никакой радости ей не приносили.

— Потом я решила поступить в универ. Мама говорила, что это глупая затея, но я не послушала. Просто хотела, чтобы они обе от меня отстали со своими просьбами и претензиями. А потом я переехала сюда, прямо накануне первого курса — так удачно освободилась комната. Мама напоследок сказала: раз я такая умная, то отныне живу сама по себе. И денег она мне не даст ни копейки.

— А теперь? — спросила Аня. — Сейчас ты жалеешь, что они отстали?

— Думаю, они боятся, что я у них попрошу миллионы миллиардов за своё обучение. — Женька пожала плечами и пошла к холодильнику за сыром, будто в движении легче было собрать мысли. — Иногда мне бывает очень одиноко. Я хочу, чтобы у меня была семья. Но... их я своей семьёй не считаю. — Она сглотнула комок в горле. — Жестоко, да?

Аня медленно поднялась со стула, подошла к Женьке и обняла её, прижавшись здоровой щекой к её макушке.

— Если ты так чувствуешь, то я на твоей стороне.

Женька счастливо вздохнула и обняла Аню в ответ рукой, в которой всё ещё держала лопаточку. По комнате вкусно тянуло поджаренным хлебом, запах которого будто сам по себе создавал ощущение тепла и уюта.

— Ну ладно, а то яичница сгорит. Угли ты вроде не заказывала, — в своей манере попыталась пошутить Женька.

Она разжала объятия и вернулась к завтраку. Тарелок у неё оказалось всего две: одна обычная и одна суповая. Аня предложила есть прямо со сковородки — «так вкуснее». Идея Женьке понравилась. Они передвинули немного стол, поставили в центр сковородку на деревянную доску и уселись друг напротив друга: Аня — на облюбованном стуле, Женька — на своей кровати. Тосты с расплавленным сыром переложили на единственную подходящую тарелку, и получился настоящий пир на скорую руку.

— Я не сильно испорчу тебе аппетит, если спрошу про семью? — осторожно спросила Женька, наблюдая за Аней.

— Не выйдет. Я для этого слишком голодная.

— Ты выросла в религиозной семье?

— Нет, совсем нет. — Аня прожевала кусочек тоста и продолжила: — Я из маленького городка, знаешь, из тех, где «все друг друга знают, но за глаза исправно поливают грязью». Шаг вправо или влево — и всё, ты звезда сплетен на неделю. Даже из-за пустяка: не пришёл помочь бабушке с огородом или купил лишний килограмм картошки. А я... девушку поцеловала.

Женька перестала жевать и замерла с вилкой, боясь ненароком сбить Аню с мысли.

— Мы с ней дружили с детства. Я была уверена, что нравлюсь ей так же, как и она мне. — Аня нахмурилась. — Нет, я до сих пор уверена. Но традиции — превыше всего. Она влепила мне пощёчину и сбежала. Я даже объясниться не успела, остановить её как-то.

Аня помолчала, потом тихо добавила:

— Она рассказала всё своей матери, а та — моему отцу. Когда я пришла домой... а я тянула время, поверь, гуляла до самой ночи, — мне устроили взбучку. Отец орал, что я опозорила его честь и достоинство. А я... я спросила, что именно сделала неправильно. Он тогда меня ударил. Не пощёчина — кулаком. У меня даже кровь из носа пошла.

Женька невольно содрогнулась, сжав вилку в кулаке так крепко, что побелели костяшки пальцев. Кулаком?!

— Я разозлилась, сказала ему, чтобы катился к чёрту со своими традициями и взглядами. Собрала вещи и ушла. Всё равно собиралась в универ, просто получилось немного раньше.

Женька смотрела на Аню полными ужаса глазами, совершенно забыв, что они вообще-то собирались спокойно завтракать. Тосты перестали казаться ароматными, а яичница — аппетитной.

— Я думала, что всё образуется: семья и прочее. Но чем дольше жила одна, вдали от дома, тем яснее понимала: мой отец — ужасный человек. Он ни во что не ставил ни мать, ни меня, только оскорблял и считал себя всегда правым. Мать ему во всём потакала — «он глава семьи», всё в таком духе. Стыдно признаться, но я и не скучала особенно.

Аня на мгновение запнулась, потом продолжила:

— Ещё вот... Мать написала через месяц, чтобы я не возвращалась домой: мол, отец злой и прибьёт. И за учёбу платить они не стали. Такая вот забота.

Женьке совсем расхотелось есть. Аня вертела вилку в руках и большую часть рассказа обращала к сковородке, изредка бросая взгляды на тарелку с тостами. Большого ума не надо было, чтобы понять: вспоминать это ей очень больно. Но она упрямо выдавливала слова, стараясь еще и говорить непринуждённым тоном.

— Прости, я не думала, что всё так... — Женька запнулась, проглотив слово «плохо». — Не нужно было спрашивать.

— Я рада, что рассказала. Тебе. — Аня неожиданно улыбнулась так лучезарно, что у Женьки сжалось сердце. — А теперь давай есть. Не будем давать нашим семьям повод думать, что они нас сломали.