22 глава
Ребята все посмотрели на меня. Гордо подняв подбородок, я криво улыбнулась. Никто не узнает, что по окончанию этого вечера я разобьюсь ещё раз и он точно будет больнее, чем другие.
От взгляда Грушевского в этой комнате явно повысилась температура потому, как он сейчас поджигал меня, а я хоть и не смотрела на него, но чувствовала, что ноги дрожат.
- Фил, ты мне поможешь на кухне? – Настя натянула улыбку и посмотрела на своего парня. Нужно быть дурой, чтоб не понять, что на самом деле скрывается за этим взглядом.
- Я помогу – вызвалась я, делая шаг к ней и улыбаясь, замечая, что взгляд Фила в этот момент переместился за мою спину точно на Грушевского. Он поджал губы, легко мотнув головой, а взгляд его говорил сам за себя. <Мы хотели помочь> - говорил он ему.
- Нет. Мне нужно... - она замялась, испугано посмотрев на Филиппа, который в свою очередь напряжённо смотрел на неё.
Как же сильно они хотели помочь, да только мы с Грушевским вряд ли сможем правильно воспользоваться этим временем, поэтому смысла разговаривать не вижу. Мы были чужими, ими и останемся.
- Я помогу. Умею всё от гаек до пирожков – вновь так же оптимистично вызвалась я, будто не понимала, что всё это лишь предлог.
Настя сглотнула и поочерёдно посмотрела сначала на Фила, потом на Грушевского, наконец показав свои напуганные глаза.
- Ну пошли тогда – тихо промямлила она, осуждающе посмотрев на Грушевского.
Проследовала за будущей хозяйкой до кухни, где ароматно пахло запечённой курицей. Наверняка она получилась у неё очень вкусной.
Настя резко остановилась, а я чуть не врезалась ей в спину.
- Ты реально ничего не поняла? – наконец спросила она в лоб, надеюсь у неё была ещё и прямолинейность в достоинствах.
Всё я поняла, просто есть ли смысл разговаривать с человеком, когда всё уже сказано? Нужно ли тратить время на пустые разговоры, которые ничего не поменяют? Наше время было крайне коротким, но я рада, что он был со мной.
- Что ты сказала бы ему? – поинтересовалась я, чувствуя, что на глаза накатываются слёзы.
Эта девушка была мне абсолютно посторонним человеком, но порой проще открыть душу незнакомцу, чем близкому человеку, я тоже придерживалась этого правила.
- Правду – задумываясь ответила она и присела на столешницу, устало склоняя голову набок. - Вы оба молчите об одном.
Оба молчите об одном...
Закинув голову назад, я улыбнулась, но скорее, чтоб скрыть разочарование и боль, которая после приобретённого за неделю счастья была чем-то всеразрушающим.
Как люди могут молчать об одном и том же? Я люблю его, а он никогда не полюбит меня в ответ! Никогда! Я молчу потому, что знаю всё. Знаю его правду.
- Так с чем тебе помочь? – наконец посмотрела я на неё, скрыв потоки слёз лучистой улыбкой. Не хочу загружать её.
- Не порть праздник. Если Грушевский сегодня вечером не выйдет из этого состояния, все парни тупо напьются и завалятся спать ещё до курантов – так уже было, поэтому сейчас я позову Фила, чтоб он помог мне передвинуть стол, а ты пойдёшь к нему. Не знаю, что ты скажешь ему, но он сегодня должен улыбаться – выслушав нравоучения от абсолютно незнакомой для себя девушки я понимающе кивнула.
Я не согласилась. Нет. Я не должна была соглашаться на это, но я услышала. Не думаю, что моё поведение стало причиной плохого настроения Валеры, а значит не мне его исправлять.
Ещё мне не нравилось то, что эта девушка указывает мне, сто нужно делать, хотя мы едва знакомы.
Боже, да кому я вру?! Я боюсь этого разговора потому, что после него моё сердце разлетится на миллионы осколков, вряд ли я его соберу. Проще жить, не зная, о том, что он меня не любит. (Проще – не значит лучше.)
- Фил! Помоги мне стол передвинуть! – Настя среагировала быстрее меня, кинув на меня многозначительный взгляд. <Действуй> - кричала она газами, а сама уже стояла рядом с Филом против меня.
Вот парочка! Прям друг под друга. Мозг – Настя, а Фил лишь исполнитель её прихотей. Вот что я называю здоровыми отношениями. Сразу видно, что он её любит.
От иронии на лице возникла улыбка, которая для Павлова была чем-то вроде оскорбления. Он двинулся на меня, а потом своими сильными ручищами выгреб из кухни в гостиную, закрывая дверь.
- Павлов... - прошипела я, вскипая от злости, стоя спиной к своей погибели.
Казалось, что я чувствую, как он сейчас смотрит на меня, испепеляет своими злым взглядом и готовится растерзать на кусочки, но всё было совсем не так.
Набравшись смелости, я обернулась и застала Грушевского, смотрящего в окно на тёмный лес. Нет. Он смотрел не на лес. На меня смотрел. Изучал. Внимательный взгляд был виден в отражении.
Весь он был расслаблен, лишь глаза напрягались в поисках нужных слов, нужных действий. Ему было всё равно. Руки его были скреплены в замок за спиной.
Сейчас весь он выглядел, как большой босс, сосредоточенный на мне.
Чёрная водолазка без горловины разрешала рассмотреть его мышцы, которые были тугими узлами завязаны под одеждой и рассредоточены по всему громоздкому телу.
Соблазн был велик. Почему я смотрю на него, будто без него жить не могу? Наверное, мой взгляд рассказал ему уже всё, так как я блуждаю им по массивному телу в поисках хоть чего-то неидеального, чтоб отвести взгляд, но мне нравится в нём всё.
Это болезнь или наваждение, но я делаю уверенные шаги к нему. Мне всё равно, что произойдёт дальше. Он нужен мне. Нужен больше целой жизни. Если он скажет остаться друзьями – приму, если скажет, что нам никогда не быть вместе – переболею, но сейчас я хочу быть рядом.
Хотелось обхватить любимое тело руками и сжать так, чтоб выжать всю дурь из него, заставить полюбить меня, но я лишь подошла к нему, становясь рядом.
Теперь в окно смотрели двое. Смотрели в окно, а видели друг друга. Мои глаза скользили по его лицу в поисках хоть каких-то эмоций, но эта глыба камня рядом продолжала быть безразличной.
В этом весь он. Как он меня бесит! Так бесит, что хочется...поцеловать...
- Ты сегодня задумчивый – начала я первая, чтоб не наделать глупостей, а потом наконец посмотрела на сам двор, не позволяя себе больше нагло разгуливать по телу Валеры. Это неправильно.
- Есть повод – сухо бросил он, показалось, что даже губы его не разлеплялись.
Разочарованно улыбнулась и вновь посмотрела на него в стекло, от его взгляда примеряя на себя десятый слой пота. Зачем так открыто пялиться на человека?
- Не поделишься? – решив, что нужно отвечать безразличием на безразличие, я поинтересовалась у него, смотря как сузились его глаза.
Всё же к чему-то он присматривался. Проверял почву.
- А почему нет? – спросил он скорее у себя, а потом повернулся ко мне полностью весь.
Сверху на голову спустилось его тяжёлое дыхание, которое передалось мне. Стоять сразу стало трудно, ноги стали невесомыми, пол я вовсе не чувствовала. Сейчас на мне был пригвождён его упрямый и суровый взгляд. Так смотрят люди, решившиеся на страшные слова.
По телу стаей пробежали мурашки, а за ними леденящий мороз.
- Что происходит, Даша? – вполне логичный вопрос, только что я могла на него ответить? Что я слишком влюблена в него и не могу быть рядом? Мне почти физически больно от его прикосновений потому, что я считаю это жалостью?
Что мне нужно было сказать, чтоб мне поверили? Ложь он мне не простит. Не любит, когда ему врут, и сам врать не любит. Сказать правду и выставить себя полной дурой?
Я и так уже сдалась, чего сейчас переживать? Скажу как есть.
И потеряю его навсегда...
- Спасибо тебе за то, что помогал мне всё это время – с нажимом выдавила я из себя, опуская глаза в пол под собой.
Это был мой конец. Сказать, что люблю и убежать? Опять жалеть будет. Сказать, что просто настроение плохое? Соврать.
Я добровольно складывала свою голову на плаху к палачу, зная, что мне её отсекут.
- Только жалости твоей мне не нужно – давясь комом в горле произнесла я, сразу отходя от Валеры.
Не плакать. Не плакать. Я заставляю его сейчас жалеть себя, а этого делать нельзя.
Только вопреки всем уговорам по щекам катились слёзы, а сердце разрывалось, как орган оно ещё билось, но грудь сдавливало, как от физической давки. Меня душили собственные слова.
- Я всё понимаю, я не глупая. Ты всё это делаешь потому, что тебе просто меня жалко – стирая слёзы с лица, пролепетала я и улыбнулась. – Ты очень хороший, Грушевский, только... - договорить у меня не получилось.
Мрачный Валера с чёрными от раздражения глазами, совсем не похожий на самого себя, схватил меня за руку, сжимая запястье до боли, заставляя скривиться.
Тёмные от злости глаза прямо смотрели в мои, вселяя страх и ужас, а я замерла, ожидая своей участи.
Яростно раздувая ноздри он о чём-то думал, только озвучивать этого не собирался, а меня съедала боль изнутри. Мне нельзя было оказываться так близко к нему, стоит мне почувствовать его запах и кажется, что жизнь моя разделяется на до и после.
- Граф! Серый приехал! – открыв дверь, оповестил нас Фил, сам чернея от увиденной картины.
Грушевский глубоко вздохнул, сжимая скулы и отпустил мою руку, уходя к Филу. Ничего не объясняя. Просто ушёл.
Мне оставалось смотреть ему в след, замечать твёрдость и уверенность этого мужчины. В дверь тут же забежала ошалелая Настя, испуганно смотря на меня.
Сама я не сразу поняла, что по щекам стекают слёзы. Выражение моего лица было безразличным, а в груди что-то оборвалось.
Он же не дурак. Грушевский понял к чему был этот разговор. Валера понял, что я хочу признаться ему в своих чувствах, поэтому разозлился и ушёл.
Ему не нужны мои признания.
- Даша! Что он тебе сказал?! – встревоженно начала тараторить девушка, встряхнув меня за плечи.
- Он ушёл – прошептала я, чувствуя, как горячие слезинки скатываются по щекам.
Я всё сделала неправильно. Теперь мы даже дружить не сможет потому, что я завела этот разговор. Это я во всём виновата.