13 глава
- Что с тобой? Ты какой-то грустный, уставший... - предположила я, уводя глаза на окно, чтоб Грушевский ненароком не подумал, что я волнуюсь за него, это же было не так.
- Я не буду с тобой разговаривать об этом, Редиска – отрезал Валера, будто ударил под дых. Почему не будет? Только со мной не будет, а со всеми остальными значит разговаривает?
- Почему? – задала я вполне логичный вопрос.
- Ты же не рассказываешь мне, что происходит с тобой – лукаво улыбнулся, жучара, сверкнув своими хитрыми глазёнками.
- Я правда не могу тебе рассказать, но могу выслушать тебя. Расскажи! – сразу проснулась во мне та маленькая любопытная девчушка, которая жила в глубине погрубевшей души с самого детства, но проявляла себя почему-то только с некоторыми людьми.
- Давай так... Я тебе правду, и ты мне правду в ответ. Тогда мы точно будем знать, что у каждого есть что рассказать про другого. Идёт? – сомнительный план был у Грушевского, а я уже начала прикидывать готов ли выслушать меня этот человек.
- А если обманешь? – ещё наивнее прозвучала эта моя фраза. Конечно обманет! А сейчас он пообещает, что никогда не выдаст твои секреты только чтоб ты выложила ему всю подноготную.
- Хочешь бумажный договор составим? С наказанием – Грушевский был серьёзен как никогда, но и хитёр, кому как ни мне рассказывать о его проворности в таких делах.
- Ладно. Валяй – я обижено откинулась на подушку, продумывая какую тайну из всех своих можно выдать Грушевскому, чтобы он от меня отвязался, но выдал все свои секретики.
Конечно я не собиралась рассказывать ему он настоящих причинах моего подавленного состояния, вообще не собиралась посвящать его хотя бы в часть своей жизни, но мне нужна была его правда, нужно было узнать почему он такой.
- Я два дня не спал. Сойдёт за правду? – надсмехаясь сказал он причину своего тяжёлого взгляда и хмурого вида.
- Нет, Грушевский! Давай тогда я буду задавать тебе вопросы? – так же по-детски сказала я, но сама прямо трепетала внутри от возможности узнать всю глубину этого человека, и дождавшись кивка я наконец задала свой первый вопрос. – Что тебя здесь держит? – внимательно посмотрела на него, сканируя эмоции на его лице.
- Ты – одно слово, которое заставило моё сердце катапультироваться. Я сдалась на месте от одного признания, в которое на секунду даже поверила, но потом вновь усмехнулась. Неужели ему так нравится издеваться надо мной?
- Почему ты издеваешься надо мной? – говорила то, о чём думала, не уж-то я со своей откровенностью могла получить тоже взамен.
- Я не издеваюсь. Я хочу совсем другое, но не умею иначе – откровения так и вылетали из Грушевского, как мелодичная песня, которая захватывала у меня дух.
Чувствовала, как быстро моё сердце отбивается о рёбра. Мои глаза неотрывно смотрели на мужчину, который точно не врал или был отличным актёром.
- Совсем другое? – уже своим голосом и вполне заинтересованно спросила я Грушевского.
Тело моё слегка потрясывало. Я ещё не отошла от вчерашнего происшествия, а сейчас он был со мной, совсем близко, чтобы быть правдой.
Валера медленно перевёл глаза в пол, скрестив руки на груди, тем самым увеличивая себя в габаритах. Насупился. Задумался.
О чём может думать этот человек для меня было большой загадкой, особенно, когда лицо его подёргивала совсем грустная улыбка на один бок.
- Я хочу исправиться... Знаю, что не заглажу свою вину перед тобой, но я хочу быть хотя бы просто друзьями – он посмотрел на меня в тот момент, когда я вздрогнула от его слов, будто это была пуля в сердце.
<Хотя бы просто друзьями> - вот что могло заставить бешено колотящиеся девичье сердечко замереть, а после разбиться на множество крупинок. Он просто чувствует себя виноватым передо мной, поэтому сидит тут и сюсюкается со мной?
Ой. Какая же я дура... Я почти поверила в то, что чувства взаимны, а он просто испытывает муки совести.
- Так ты... - словесный поток вдруг перебил ком в горле, сменяя строгий голос на плаксивый и писклявый, что не ускользнуло от Грушевского, внимательно впитывающего каждую мою эмоцию. – Ты здесь потому, что чувствуешь себя виноватым передо мной? – тут же поправила себя я, но одна скупая слеза прокатилась по коже лица, за которой Валера следил очень внимательно.
- Что я сказал не так, Редиска? – вопрос, на который даже я сама не могла найти ответ, наверное, потому что он у меня уже был.
Как меня обижало его безразличие, его холодность. Бесил этот бесстрастный взгляд. Раздражал сам Грушевский своей идеальностью и тупостью! Неужели он никогда не замечал, как я на него смотрю?
Неужели он не видел, как уверенная девушка превращалась рядом с ним в маленького ребёнка? Неужели верил в то, что я ненавижу его? Он никогда не видел моих чувств?
- Да нет. Ты всё правильно сказал. Врач говорил, что у меня всплески эмоций могут быть и это нормально. Не обращай внимание – сбивчиво протараторила я зачем-то оправдываясь.
Врала и не краснела, хотя слёзы с лица капать продолжали, что было крайне унизительно перед Грушевским. Всё же я победила их и даже улыбнулась, чтоб попросить его покинуть эту комнату и оставить меня одну. Должна у меня остаться хоть долька гордости.
- Иди домой, Валера. Поспи, а завтра приходи – рассудительно расставила я всё на свои места, а сама не переставала прятать свои глаза, только бы не столкнуться с его взглядом, иначе разревусь, не выдержу.
Грушевский недоверчиво смотрел на меня, по-прежнему думая о чём-то своём. Мне казалось, что не верил он именно каким-то своим мыслям, в чём-то он сомневался, на чём-то слишком сильно зациклился, но мне сейчас было не до его чувств.
Внутри рвались нервы, которые и так были, как натянутые канаты, ещё секунда, ещё одно его слово, и я выскажу ему всё, что накипело.
- Мне сейчас хочется быть именно здесь – я замерла, рассматривая серьёзного парня, засматривающегося на меня без стеснения, склонившего свою совершенную голову на бок. Так он выглядел ещё более серьёзнее, даже вселял уверенность, что не лжет и на самом деле хочет остаться, но я не верила.
Зажмурившись от боли, я замотала головой, пытаясь не слушать его слова, режущие без ножа еле затянувшиеся шрамы. Теперь он точно не поверит ни в какие побочные эффекты после принятия наркотиков, которые я даже не принимала.
- Нет... - прошептала я плаксивым голосом, чувствуя, как на меня наваливается раскалённая гора.
Тепло окружило меня ещё до того, как я почувствовала горячие руки, вжавшие меня в стальное тело. Почти сразу с губ сорвался страдальческий стон. Не хотелось признавать, но в руках Грушевского я готова была рассказать обо всём, повиниться во всех грехах, раствориться.
Цепкие мужские пальцы впивались в сдавшееся ему тело, растирали, водили по спине, успокаивали, вырисовывали какие-то непонятные узоры, а такие желанные губы чуть касались моего лба, нашёптывая что-то, казалось на другом языке.
Я безвольной куклой упала в его руки, ткнулась носом в мужскую грудь и крепко зажмурилась, вдохнув запах таких знакомых духов. Только так сейчас можно было успокоить измученную душу, истосковавшейся девочки, которая ждала этого прикосновения так долго.
- Послушай меня, Редиска... Я никогда не уйду, если буду знать, что нужен тебе. Поняла? Не хнычь! Иначе защекочу! И ты сама тогда мне обо всём расскажешь – он говорил строго, но строгость эта была похожа на ту, которой разговаривают с маленькими детьми, пытаясь их успокоить.
- Уйдёшь... Не ври, Грушевский! Ты тоже бросишь меня! – обижено бурчала я ему в грудь, наверняка отзываясь вибрацией по мышцам.
Слёзы продолжали стекать с лица, обрисовывая скулы и прямой подбородок.
- Никогда... - прорычал Грушевский, на что я испугано раскрыла свои заплаканные глаза, чувствуя, что вот-вот меня из этого отделения придётся переводить в кардиологию потому, что человеческое сердце не могло...не должно биться так быстро. – Никогда не говори, если не знаешь...а ты ничего не знаешь, Соколова. Твои эти учебники жить тебя не научили, поэтому сейчас вместо того, чтобы рассказать всё мне ты сидишь вот здесь, в этой чёртовой палате и ревёшь в мою майку! Ты не видишь очевидного, а в видении этого тебе не помогут ни учебники, ни учителя – раздражённо прорычал Валера, сжимая пальцами моё тело.
Да как он смеет меня учить жить! Нет, я конечно не такая опытная, но и Грушевский ещё молодой парень! Какое право он имеет так говорить?
Холодными ладонями упёрлась в грудь к обидчику и начала отталкивать, сначала не сильно и даже робко, но по завершению поучения начала толкать сильнее, почти бить широкую грудь.
- И вот опять! Бежишь! Послушай, Соколова...! – он вдруг отпустил меня и взялся за хрупкие плечи, взволнованно заглянув в мои глаза, из-за чего по спине пролетела стайка мурашек...противных, скользких. – Возможно я сейчас скажу очень жестоко и обижу тебя, но это будет правдой...правдой, которую вижу я. Кроме меня ты никому не нужна. Меня и матери своей – заключил он, заставляя замершее тело передёрнуться.
Он был прав, но только наполовину. Я никому не нужна кроме моей любимой мамочки, которая сегодня кормила меня с ложечки, как в далёком детстве, расспрашивала обо всём на свете и подбадривала, что всё снова будет хорошо, а я готова ей поверить потому, что когда это говорит она кажется, что обязательно будет именно так!
- Себе ври, Грушевский, а мне не нужно! Мама меня любит и никогда не бросит, а ты...?! Ты же ненавидишь меня! Даже не столько важно это... Я ненавижу тебя – почти шепотом произнесла я последнюю фразу, чувствуя, как отступают все чувства, оставляя передо мной Грушевского, ошеломлённого чем-то.
Он просто замер, смотря на меня. Пальцы на моих плечах ослабили захват, а уже после, спустя пару секунд Грушевский болезненно усмехнулся, прикусывая нижнюю губу, будто он сейчас был дураком в этой ситуации, а на самом деле дурой была я, ведь я не ненавижу его.
- Ненавидь...бей, ругай, выгоняй, умоляй уйти... - он вздохнул и взметнул глаза вверх, опять так же печально усмехнувшись, словно пытался ухмылкой перекрыть внутренние терзания, которых у него никак не может быть. – Что хочешь делай, но только я всегда буду за тебя, Соколова – устало произнёс он, больше не смотря на меня, полный разочарования взгляд уткнулся в стену за моей спиной.
Я была неподвижна. Казалось, что любое моё движение станет моим поражением, поэтому я смотрела на него, сгорая внутри от обиды и непонимания. Я не знала, что он имел ввиду, не знала почему говорил всё это и сидел со мной, не смыкая глаз, но вдруг поняла, что Грушевский точно не врёт.
Грушевский кто угодно. Изверг, придурок, дурак, последний негодяй, хулиган, разгильдяй, но не обманщик. Никогда он не врал, даже когда над ним стояла мать с ремнём и спрашивала почему от него пахнет сигаретами он честно признался, что курит. Я много раз была свидетелем таких сцен, но Грушевский не соврал ни разу.
Я знаю этот взгляд, знаю этот честный голос, пропитанный горечью. Он знал, что я не услышу его. Всегда знал и я не слышала. Я не хотела видеть в его глазах ничего кроме издевательства и темноты, но как же ярко в них всегда горел огонь.
- Я тебе верю – тихо прошептала я, движимая каким-то глубоким порывом быть рядом с этим человеком, пусть даже с ушей у меня будет свисать вермишель.
Его глаза вновь вернулись ко мне. Сначала он смотрел на меня без эмоций, но вскоре взгляд его наполнился смятением. Я никогда не слышала и не пыталась услышать Грушевского, прикрываясь ненавистью, но нам уже давно не по двенадцать лет.
- Ну неужели... - облегчённо выдохнув Грушевский снова притянул меня к себе, мягко положив свой подбородок на мою голову сверху.
Даже сидя со мной на одной кровати он был высоким и могучим, как огромная гора. Горные холмы – это его крепкие мышцы, выточенные точно из камня.
Зажмурившись я попыталась на всю жизнь запомнить эти руки, так крепко прижимающие меня, эти пальцы, так нежно рисующие на моей спине что-то не ясное, эти губы, опаляющие горячим дыханием лоб.
Он успокаивал меня, а сам не спал так долго. Я – эгоистка.
- Валер? Давай всё-таки поспим? Не хочу карты. И домино. Ничего не хочу – врала ему. Врала потому, что с Грушевским даже самые ужасные вещи показались бы мне не такими ужасными. Врала потому, что хотела побыть с ним ещё немного вот так близко. Хотя бы до утра. Хотя бы пару часов, да даже минут, если вдруг он посчитает, что я уже успокоилась и прекратит меня жалеть.
- Тогда двигайся, Редиска – ничего не подозревая согласился Валера, усмехнувшись мне в макушку. – О, нет... - услышала я поддельное разочарование и вдруг начала сваливаться на кровать, но из объятий меня так и не отпускали, поэтому испуг был мимолётным, почти незаметным.
Холодное постельное бельё коснулось горячей кожи, немного отрезвляя. И всё-таки он идеален.
Напротив лежал он и смотрел на меня так, будто я была нужна ему, а не наоборот.
- Ты очень красивая, я говорил? – тихо сказал он, обжигая мои губы своим дыханием, которое без препятствий касалось их, желая проникнуть глубже.
Лёгкая улыбка тронула мои губы, и Грушевский сразу же откликнулся на это невинное движение, кинув взгляд на мои полураскрытые губы.
- Да, но я не помню говорила ли я тебе тоже самое? – смело отреагировала на комплимент, а сама покраснела, чувствовала, как щёки начали полыхать от стыда, но упрямо смотрела на него.
- От тебя я слышал только, что я придурок – с улыбкой напомнил мне Грушевский и немного приблизился, делая расстояние между нами очень опасным.
Мозг сразу перестал раздавать телу команды. Я забыла, когда нужно дышать, когда моргать, забыла, что нужно думать. В этот момент я была полностью погружена в него, в его тепло, в его дыхание, глаза. Он был со мной.
- Знай, что я не всегда считала именно так – шутя сказала я, но Грушевский был серьёзен, как на фото в паспорте, а там он выглядел очень устрашающе, я-то его видела.
- Редиска, если ты сейчас не закроешь глаза и не засопишь я закончу то, что начал в наш первый вечер, после моего возвращения – предупреждающе выдал он, а сердце, которое до этого бешено колотилось вдруг пробило один удар и ретировалось, оставив меня наедине с желаниями.