12 глава
Даша
Комната постепенно погружалась в темноту, напоминая мне о словах Грушевского. Он ведь прав. Он издевался надо мной, подкалывал, но ни разу в жизни я не слышала, чтоб Валера что-то плохое говорил обо мне другим.
Удивительным мне казалось и то, что сам Грушевский, который видел смысл своей жизни в порче моего существования, сегодня ночью сидел со мной, да её и не спал к тому же, раз слышал о чём я говорила.
Мне казалось, что я в бреду. Всю ночь я видела его лицо перед собой, чувствовала прикосновения грубых мужских пальцев на холодной от пота коже, слышала голос, который призывал меня в реальность, вытаскивал из трясины, что затягивала меня в небытие. Думала бред, а когда очнулась - увидела его перед собой.
После армии он не перестаёт меня удивлять, но его слова до сих пор слишком больно резали по сердцу, отдавались в голове, как будто ко мне туда посадили специально обученного человека, который постоянно возвращает в моём сознании обидные слова.
Как брат... Я никогда не считала Грушевского братом. Я любила его. Сколько помню себя, я каждый раз повторяла признания в любви, как мантру, но вслух его не произносила, а сейчас не хочу. Может прошло всё уже.
- О, Вера Семёновна, вы тут! – воскликнул врач, входя в мою палату после стука.
Глаза старичка сразу оживились при виде моей мамы, да и сама она как-то странно зарумянилась, посмотрев на меня.
- Здравствуйте, Пётр Кондратьевич! Вы к нам с хорошими новостями? – так же оживлённо подчеркнула мама, наконец одарив его своим взглядом, но он почему-то нахмурился, переводя серьёзный взгляд на меня.
- Дашенька...а ты принимала когда-нибудь наркотики? – внезапный вопрос заставил меня вздрогнуть. Наркотики? Я всю свою жизнь провела в четырёх стенах, заучивая правила, конспекты и параграфы, а вы мне про какие-то наркотики говорите? Да я и названий не знаю.
- Нет – честно призналась я, нахмурившись в ответ.
Мужчина повёл усами и вновь вернулся взглядом к моей маме, которая ошарашенно смотрела на него.
- Странно... Анализы показывают отравление наркотическими веществами. Возможно Даша, действительно до этого их не принимала, поэтому получила такую острую реакцию? – предложил он версию, хотя, как по мне, версия эта была настолько глупой. Да ни один человек, знающий меня, не поверит в этот бред.
- Да не принимала я ничего! – резко высказалась я.
- Даша! – тут же мама норовила заткнуть мне рот, но не тут-то было! Я не собираюсь молчать, когда дело касается моей чести.
- Вера Семёновна, в Дашином состоянии всплеск эмоций вполне нормальная реакция – попробовал успокоить маму Пётр Кондратьевич, и как ни странно она осеклась. – Дашенька, вспомни, что ты кушала вчера? – по-доброму, но серьёзно спросил врач.
Вчера... Да не ела я вчера. Я почти никогда не ем. Хотя... Столовая в университете... Точно.
- Я салат ела в столовой при университете – выпалила я, глупо хлопая глазками.
- Хоть что-то. Значит... Моё рабочее положение обязывает меня обратиться в полицию. Нужно разобраться, как наркотики попали к Даше в организм – вынес вердикт Пётр Кондратьевич и снова посмотрел на маму, подёргав своими смешными усиками из стороны в сторону.
Я чуть было не рассмеялась, когда увидела этот его жест, он был так похож на усатого таракана из доктора Айболита.
- Мы вас услышали – тихо просипела мама, желая сказать что-то ещё, но не успела. Её прервал неторопливый стук в дверь, будто совсем и не хотели заходить, а просто постучали, или считали стук в данной ситуации совсем неуместным.
Мы все повернули головы в сторону двери, которая медленно открылась и впустила в палату сквозняк, голоса людей из коридора и хмурого Грушевского с пакетом в руке.
Всё тем же хмурым взглядом он смерил палату, маму, врача, а уже потом меня. На мне и остановился, рассматривая сначала лицо, потом тело, заглядывая в глаза, будто искал там какой-то ответ.
В свою очередь я поёжилась, накрылась одеялом, обижено смотря на Грушевского. Знаю, что я выгляжу сейчас по-дурацки, глупо, по-детски, но меня правда задели его слова. Я до сих пор помню их слишком хорошо, чтобы простить.
- Ой, Валера! Ты на часок? – всполошилась мама, радостным голосом обливая Валеру счастьем с головы до ног.
Грушевский медленно перевёл на неё свой недовольный взгляд, просканировал лицо и безнадёжно вздохнул, так делают обречённые люди, которых заставляют, но сами они не хотят этого делать.
Стало ещё обиднее, только обида эта перерастала в гнев.
- Я на ночь. Идите домой, тёть Вер – голос его звучал ничем не лучше, если сравнить его с внешним видом и характером. Он невыносим.
- Так не удобно, Валер. Дашенька тебе совсем чужая, а ты с ней вторую ночь сидеть будешь. Наверное, всё-таки я ост... - тараторила мама, пока не наткнулась на ледяной взгляд Грушевского, от которого даже я покрылась мурашками.
- Мне не сложно – вопреки его словам я видела, как трудно ему было даже стоять на пороге этой палаты. Зачем он врёт? К чему этот цирк?
- Вера Семёновна, зайдёмте ко мне? – предложил пожилой мужчина, осмотрев обстановку, в которой они явно были лишними. Здесь сейчас были только мы с Грушевским. Прожигали друг друга пламенными взглядами полными ненависти и злости, оставьте нас наедине и из нас останется только один.
И нам предоставили уединение, когда дверь за мамой и доктором захлопнулась, с другой стороны.
Он стоял неподвижно, облокотившись на белую стену. Глаза его были так же неподвижны, они вынимали мою душу, прощупывали почву прежде чем начать наступать и рушить мой монастырь.
Я не уступала. Смотрела так же грозно и смело, склеивая между собой образы прошлого Грушевского и этого.
- Уходи, Грушевский. Я говорила тебе это с утра и сейчас говорю. Уходи – первая прервала тишину палаты, скалясь в ответ на безразличие, которое кололо меня иглами.
- А я тогда тебе сказал, что вернусь. И вообще, Соколова! Ты больная, поэтому лежи и молчи! – лишь бы отвязаться от меня пробасил Грушевский и прошёл ко мне, усаживаясь на стул рядом с кроватью.
На прикроватную тумбочку тут же высыпались мандарины, апельсины, яблоки, а после них домино, шашки и даже карты.
С каждым предметом мои глаза расширялись всё больше, а он невозмутимо продолжал делать своё дело, будто находится здесь один.
- Зачем? – обижено просипела я, хмуро осматривая всё принесённое Валерой.
- Я не хочу с тобой ссориться, а, чтобы с тобой не ссориться нужно просто тебя чем-то занять. Так вот, Соколова! Карты? – серьёзно спросил он у меня. Что-то было с ним не так, не таким он ушёл сегодня утром.
- Нет. Зачем ты пришёл? – в лоб задала вопрос обиженная маленькая девочка, с надеждой вглядываясь в глаза мужчины, которого не видела целый год.
- А как ты думаешь? – всё так же серьёзно спросил он, но вопреки грубому тону глаза его внимательно разглядывали моё лицо.
Молодой человек откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул, наполняя воздух проблемами. Дышать сразу становилось труднее, иначе как объяснить то, что я задыхалась, разглядывая Грушевского в оба глаза.
- Ты же не хочешь быть тут. Так иди туда, где хочешь быть, Грушевский – пыталась вразумительно донести до него то, что рвало моё сердце на куски, превращая его в бессмысленный кусок мяса.
- Откуда ты знаешь где я хочу быть? – сегодня передо мной предстал Валера-философ, и видимо я должна воспользоваться этим потому, что такой шанс выпадает всего один раз за эту жизнь.
- Я не знаю. Но точно знаю, что тут тебе не нравится – объяснила ему уже спокойнее, любуясь его великолепным видом даже на стуле в больничной палате, такого серьёзного.
- Уверена? – бросил он, вглядываясь мне в глаза. – Здесь мне на самом деле не нравится, но не важно где ты находишься, если рядом тот человек, с которым место не имеет значение – от переизбытка честности от Грушевского у меня прямо-таки закружилась голова.
Не сразу до моего малого ума дошёл смысл его слов, но если коротко, то получалось, что Валере не важно где он находится лишь бы рядом была я? Что за бред?
Вытаращив на Грушевского свои ошарашенные глаза, я всмотрелась в него ещё лучше. Не врёт. Слишком спокойный и уставший. Расслаблен полностью, а в глазах печаль.
- В карты, Грушевский...да...лучше в карты – мне не хотелось продолжать такой разговор потому, что он давал мне надежду, а я не хочу больше ошибаться.
Грушевский печально усмехнулся, слегка натягивая на лицо улыбку, но сколько горечи хранили его глаза. Нет! Так не пойдёт! Никаких карт, пока не узнаю, что заставило Грушевского быть сегодня таким честным.