Транссибирская магистраль

Песни, упомянутые в главе:Vestfalin – иммл System Of A Down (SOAD) – Chop Suey

Гриша

...Номер в отеле, конец февраля,

...Соседи, грачи и сырая земля,

...Машина, кварталы, Питер-Москва,

...Рандеву происходит, горят фитиля.

Мне почему-то думалось, что волей судьбы врубится Red Hot Chili Peppers, Foo Fighters, System of a Down или Imagine Dragons, но рандом моего телефона решает, что Воробьеву следует показать самое сокровенное. Раньше я предпочитал исключительно динамичную музыку с сильным хриплым вокалом, парой-тройкой электрогитар и мощными барабанами. Но после того как моя жизнь претерпела необратимые метаморфозы, я научился находить очарование в песнях самого разного толка. Помнится, в школе русскоязычные песни я не слушал из принципа. Почему-то мне казалось это зашкварным. Вон пусть старшее поколение трясется под эту муть, а я-то ни хуя себе какой прогрессивный. Особенный. Не такой, как все. Нефор, ёб вашу мать, в мире нормисов, которым ни в жизни не понять моей такой неповторимой тонкой души. Как же порой красиво мы себе врем. И какую же боль испытываем, когда наша ложь начинает разваливаться на куски. Я не подвергаю сомнениям существование необычных людей. Нет. Просто сам я, к своему глубочайшему сожалению, оказался не из их числа.

Мне потребовалось время, чтобы научиться отделять увлечения, которые мне косвенно навязало окружение, от увлечений, которые принадлежали мне самому. Поверьте, это куда сложнее, чем звучит, и куда болезненней. Ощущение такое, будто ты отдираешь от себя репейник. Зато я узнал, что мой музыкальный вкус куда обширнее. Что есть песни для того, чтобы проснуться и заснуть, чтобы повысить свое настроение или добавить крупицу тоски к уже имеющемуся эмоциональному кошмару. Что есть песни для прогулки, для бессонницы, для уверенности в себе, как лишь заслышав первые аккорды ты шагаешь по улице, расправив плечи и гордо подняв подбородок. Музыка для слез. Музыка для ностальгии. Музыка для всего и сразу, когда единственная мелодия способна выполнять все перечисленные функции разом.

...Здравствуй, город имени моей мертвой любви.

Конкретно от этой песни у меня обычно волосы встают на руках дыбом. Мелодия вроде бы не совсем в моем вкусе и сам я редко ставлю ее на фон. Нет, чаще включаю целенаправленно, когда торкает услышать именно ее. Наверняка, и вы сталкивались с этим неповторимым ощущением, когда готовы затратить больше часа, чтобы отыскать в плейлисте именно тот и никакой другой трек.

Песня, что разливается по салону машины, не приободряет. Она обнажает. Плевать, что сочетание нот идет вразрез с моими предпочтениями. Зато какой текст! Каждое слово бьет точно в цель. Припев — контрольный в голову. Такие песни невозможно понять, их можно только прожить, а затем слышать в них отголоски личных трагедий и переживаний.

Я было тянусь переключить, но в последний момент одергиваю себя. Не надо смущаться своих чувств, и уж тем более нельзя стесняться своих предпочтений, будь то музыка, книга или пол партнера. Если я, рассказывая о том, что мне искренне нравится, хочу бросить фразу из разряда: «Да, я люблю это дерьмо, и что с того?!», то всегда одергиваю себя и ментально бью по губам. Когда-то я уверял себя, что таким образом просто шучу, и уже позже понял, что так лишь встаю в позицию оправдывающегося, загодя уверенный, что меня будут за конкретное увлечение осуждать. Во-первых, осуждения может и не последовать. Во-вторых, если человек все же примется критиковать то, что я люблю, — это не моя проблема, а его. В первую очередь проблема воспитания, кстати. Собеседник может подумать и высказать любую хуету, но сам я, то, что мне дорого, смешивать с грязью не буду. Иначе выходит, что через унижение своих увлечений, я будто бы унижаю себя самого. Нет, так не пойдет. Кто угодно, но не я. Больше никогда. Я обещал быть с собой честным.

Воробьев вроде бы не против такого музыкального сопровождения. Мы выезжаем на главную дорогу. Я то и дело поглядываю на навигатор, указывающий, что впереди произошла авария, а потому пробка сегодня на дорогах образуется раньше обычного. Частью затора мы становимся минут через десять. Трек, обнажающий душу, успевает закончиться, и теперь играет куда менее смущающее меня System of a Down «Chop Suey». Что забавно, песня вышла еще до моего рождения. А звучит так, будто душу всю вытрясает.

...Grab a brush and put a little makeup,

...Макияж чуть-чуть поправь, схватив кисть!..

...You wanted to,

...Как ты хотела!

...Hide the scars to fade away the shakeup,

...Шрамы после встряски — скрой их!..

Шрамы после встряски. А кто из нас их не скрывал?

Пока Серж Танкян поет о том, как он выбрал суицид, мы с Воробьевым стоим в пробке. Боря все больше пялится в окно, а я украдкой поглядываю на него. Даже не знаю почему. Конечно, со времен школьной доски Воробьев здорово изменился. Я его помню испуганным мальчишкой с оленьими глазами. Испуганным, потому что при виде меня у него, наверное, тут же вставали волосы дыбом. Кровушки я ему изрядно попортил, увы и ах. А сейчас смотрю на него, и у меня самого в голове не укладывается, как у меня только рука поднималась.

Затор длинный настолько, что аварию впереди разглядеть мне не удается. Зато минуты через три позади я слышу хорошо знакомый звуковой сигнал скорой помощи. Черт, плохо дело. На дороге машины дышат одна в другую. Места для разъезда нет. А скорая, скорее всего, едет к месту аварии. Значит, там пострадавшие.

Флешбэки наваливаются на меня слишком неожиданно. В ушах стоит скрип тормозов. Я слышу испуганные голоса, звон бьющегося стекла, скрежет деформирующегося металла. Каждый раз, наблюдая аварии в фильмах или вживую, я невольно вздрагиваю. А уж если нарываюсь на статьи о крупных автомобильных катастрофах, так меня одолевает дрожь. Вы, наверное, уже догадались почему? Тогда не будем об этом, окей?

Помню, на трассе между нашим и соседним городами произошла авария между легковушкой и фурой. Многие городские паблики в тот момент писали о произошедшем, воруя друг у другу одну-единственную фотографию, на которой запечатлели легковушку, превратившуюся после встречи с фурой в ком железа. Думаю, выпустили эту фотографию в свет лишь потому, что не заметили на ней одного момента. Я и сам не сразу разглядел между изуродованными кусками металла торчащую человеческую кисть. Человек, оказавшийся внутри, выжить попросту не мог. Возможно, кисть являлась единственной частью тела, не превратившейся в фарш. Насмотревшись таких фотографий, я поражаюсь тому, как некоторые люди лихачат на дорогах. Если бы они вели себя просто как бессмертные люди — это полбеды. Их жизнь — их выбор. Страшнее, когда они ведут себя так, будто бессмертные все вокруг. Рано или поздно это приводит к ужасающим последствиям.

Единственный вариант для пропуска скорой — это заворачивание в небольшой дворик. Я знаю это место и этот двор. Он тупиковый. То есть, тот, кто в него заедет, вернуться сможет лишь обратно в затор. Но что поделать? Впереди пострадавшие. Недолго думая, выкручиваю руль в сторону двора, но звуки скорой не приближаются. Я-то машину убираю, но за мной толпится еще машин пять. Водитель ближайшего автомобиля с радостью занимает мое место в основном потоке и дальше не рыпается. Сука. Как же иногда бесят люди.

Проезжаю вперед, нахожу парковочное место, глушу мотор.

— Мы приехали? — вертит Воробьев головой. Видать, он и сам не в курсе, куда мы едем.

— Нет, не приехали, — качаю я головой, отстегивая ремень безопасности. — Подожди минутку, — прошу я, после чего выхожу из машины и шагаю в сторону основной дороги.

Боря

Я сперва не понимаю, что происходит. Орлов поспешно идет к дороге и начинает как психбольной ебошить ладонью по крыше машины, которая встала на место, где мгновение назад стояли мы сами. Водитель что-то ему отвечает, но Орлов будто по щелчку пальцев преображается. Только что был пай-мальчиком, познавшим мир и выбравшим сторону добра, а вот он уже старый добрый Орлов-быдлан, который не давал мне прохода.

— Съезжай с дороги, еблан тупорылый! — орет он. Не говорит, не шипит, он прям орет. Водители вокруг с опаской оглядываются в его сторону.

— Скорую, блядь, пропусти, уебок! А если там дети?! Ты, сука, возьмешь ответственность за их жизнь? Хватит вякать, мудозвон, съезжай немедленно!

Неожиданно. Я все ждал, когда же Орлов покажет свое истинное лицо. Но вот он его вроде бы демонстрирует, а я неудовлетворен. В моей системе ценностей Григорий Орлов — вселенское зло, заслуживающее всего нехорошего. И очень сложно заставить мозг мыслить в ином ключе. Но мое негативное мнение о нем то и дело против моей же воли пошатывается. Понимаете, я не хочу переставать его ненавидеть. Да, наверное, мне так проще справиться с детской травмой. Да, мне проще думать, что Орлов просто не заслужил к себе хорошего отношения. Но внутри меня все аж переворачивается от противоречивых эмоций. Мне всегда казалось, что, если человек сделал тебе что-то плохое, второго шанса он не заслуживает. Сейчас я ненароком спрашиваю себя: а почему? Второго шанса Орлов не заслуживает, потому что ему нельзя доверять? Или потому что если он изменился, то дерьмом буду чувствовать себя уже я?

Орлов срется с водилой и, как ни удивительно, в конце концов, добивается своего. Чувак съезжает во двор. Его место занимает другая машина, и Орлов начинает сраться со следующей целью. Еще три машины съезжают во двор сами. Две, скорее всего, по своей воле, а вот спешащий куда-то таксист явно жутко раздосадован. Но Орлов сейчас выглядит поистине пугающе. Лицо его становится внезапно настолько злым, что я невольно окунаюсь в прошлое. В школе он тоже часто злился, избивая меня. Правда, злость свою он зачем-то скрывал за насмешкой, но я этого взгляда ни за что не забуду. Он меня ненавидел. Тем страннее теперешнее его поведение.

Скорая встает на место Орлова, но впереди машины по-прежнему преграждают ей путь. Орлову что-то кидает водитель скорой, Григорий в ответ машет ему рукой в знак согласия и идет вперед, видимо, сраться с другими водителями. Это зрелище мне разглядеть уже не удается, так как Орлов скрывается за домом. Я же остаюсь в его теплой машине наедине с необычным плейлистом и даже не знаю, что мне думать о парне, который когда-то был моим врагом. Мне претит эта мысль, но, кажется, он начинает мне нравиться. Естественно, исключительно как человек!

Естественно.

Гриша

Возвращаюсь в машину замерзший до костей, но довольный, как слон. Выруливаю из двора, чтобы вернуться на дорогу. Боря дарит мне странный взгляд.

— С каких пор ты стал таким деятельным? — чуть погодя все же задаёт он вопрос.

— Деятельным? — не совсем понимаю я вопрос.

— С каких пор впрягаешься за кого-либо? — выстраивает Боря вопрос иначе.

— Думаю, спрашивать о таком ты был бы вправе лишь при условии, что хорошо меня знал, — парирую я весело. — Ты знаком лишь с четырнадцатилетним мной. С того времени много воды утекло.

— Но люди не меняются, — упрямится Борис. Странное ощущение, но он будто бы пытается убедить в этом даже не меня, а себя самого.

— Если не меняются, как же ты решился сесть ко мне в машину? А вдруг я бы накинулся на тебя с кулаками? — смеюсь я. Воробьев хмурится.

— Я тебя не боюсь, — рычит он, то ли не замечая моего шутливого тона, то ли не веря и в него в том числе.

— А в четырнадцать боялся, — напоминаю я. Немного кривая попытка доказать свою правоту, но я вообще не силен в общении с людьми. Больше не силен. Годы молчания дают о себе знать. Харизма растворилась, как сахарная вата в воде, а когда-то подвешенный язык теперь шевелится лишь после долгих уговоров.

— Я повзрослел, — продолжает спорить Боря.

— Вот именно, — поспешно соглашаюсь я, решая не доводить аналогии до ссоры. — Почему ты считаешь, что не повзрослел я?

Я выезжаю обратно на дорогу и не без тихих матюков, но вклиниваюсь в общий поток. Машины медленно продвигаются вперед. Воробьев в задумчивости пожевывает нижнюю губу.

— Слишком кардинальные изменения, — наконец, заявляет он. — Кажется, будто ты играешь роль.

— Роль кого?

— Добренького самаритянина.

— С чего вдруг такие мысли? — удивляюсь я. Мне кажется, с моими внешними данными я скорее тяну на кипучую смесь из бандита девяностых и панка двухтысячных с легким флером быдла десятых. Короче, я кто угодно, но не добрый самаритянин.

— С чего? — Боря пялится на меня, будто не верит, что я не понимаю первопричины его обвинений. — Взять хотя бы сейчас. Ты зачем полез на дорогу? Тебе больше всех надо?

Меня как будто обдает холодной водой. Я замираю, не мигая смотря на Воробьева. К горлу вновь подкатывает желчь, но в отличие от момента с водителями, сейчас я сдерживаюсь. В конце концов, Боря лишь задает вопрос, а не мешает проехать скорой. И он вправе не понимать... наверное.

— Да, — киваю я сдержанно. — Мне больше всех надо. Знаешь почему? Потому что я знаю про эффект свидетеля.

— Это еще что? — хмурится Боря.

— Психологический эффект, проявляющийся в том, что люди, оказавшиеся свидетелями чрезвычайной ситуации, например, ДТП, не пытаются помочь пострадавшим, потому что ждут, что это сделает кто-то другой. Результат этого эффекта заключается в том, что не помогает вообще никто. Каждый продолжает жить своей жизнью и торопится по своим делам, например, не пропуская скорую, которая может спасти кому-то жизнь. Я осознаю, каково это, когда скорая не успевает, — выдыхаю я тихо. — А осознаешь ли это ты? Если нет, то ты легко прочувствуешь ситуацию, на мгновение представив, что скорая едет к твоему близкому человеку: к отцу, к лучшему другу... к парню. Если бы это было так, ты также спокойно сидел бы в машине и спрашивал меня: «Тебе больше всех надо?». Или ты бы сам бегал по дороге и, задыхаясь от безысходности, пытался уговорить водителей пропустить врачей вперед? А все вокруг закатывали бы глаза и спрашивали бы тебя со смешком: «Тебе больше всех надо, а?»

Боря мгновенно меняется в лице. Я же отворачиваюсь к дороге, понимая, что перегибаю палку. Да, равнодушие — страшная штука. Но неравнодушие — тоже зверь непростой. Иногда просто нет сил заступиться за кого-то. Иногда элементарно страшно вступать в чужой конфликт. Иногда тебе самому нужна помощь, и не до помощи другим. Я не из тех, кто делит мир на белое и черное. Я знаю, что у каждого человека свой контекст. Даже то, как сам я резко реагирую на слова Бори, связано и не с Воробьевым вовсе, а с контекстом, но уже моим.

— Я... извини, — лепечет он с пассажирского кресла.

— Короче, не будем об этом, — выдыхаю я примирительно, надеясь, что эта тема в разговоре больше не всплывет. Я ее считаю больной и обсуждать ее ни с кем не собираюсь. Особенно с Воробьевым.