Транссибирская магистраль

Гриша

Не знаю, что это за шутка такая про помидоры, но уверен, что смеяться над ней будет один лишь Сатана. Я склонен утверждать, что тяжелая хуета, которая должна участвовать в будущем каламбуре, создана не для увеселения, а исключительно для страданий. В основном моих. Сперва хуета не хочет залезать в машину, а все-таки уместившись в нее, всю дорогу дребезжит так, что у меня складывается впечатление, будто колесим мы по улицам города в ведре с гвоздями. Позже хуету не желает впускать в университет злая бабка (и, если честно, в данном вопросе я с бабулькой солидарен, я бы тоже не рискнул соседствовать с подобной хреновиной). Но главное адское шапито ждет меня впереди. Основной корпус нашего университета — постройка прошлого века. Здание большое и с широкими коридорами, но и здесь имеются досадные оплошности. Архитектура семидесятых годов соседствует с недавно поменянными окнами. Кое-где красуется косметический ремонт. Рядом с ним по старой штукатурке ползут толстые трещины, сквозь которые виден кирпич. В общем, основной корпус нашего университета мало чем отличается от любого другого корпуса любого другого университета, расположенного за пределами пары-тройки богатых городов. Хотя и там, полагаю, такие монументальные сооружения найдутся. Меня не беспокоят трещины и слабо интересуют новые окна. Я переживаю о другом, а именно: об узких лестницах. Да, при широком корпусе в принципе, лестницы в нем узкие настолько, что во время перерывов между парами на них может случиться реальная человеческая пробка. Как-то раз студент споткнулся и разбил на лестнице нос, так вокруг него началось такое столпотворение, я думал, с четвертого этажа уже никогда не выберусь.

Но хер с ними с человеческими пробками, хуета для шутки про помидоры закрывает собой практически все свободное пространство лестничной площадки. Особенно страшно становится на повороте между первым и вторым этажами, когда я понимаю, что чтобы трагический выкидыш реквизита пролез вперед, нам требуется придать ему вертикальное положение, так как в горизонтальном виде хуета напрочь блокирует собой проход. Как мы это понимаем? Увы, уже после того, как перекрываем лестницу и с прискорбием осознаем, что рукотворное дерьмо не желает идти ни туда ни сюда. Грубо говоря, мы застреваем. Воробьев бледнеет и начинает тихо материться сквозь зубы. Я не паникую просто потому, что в таких ситуациях уже бывал и не раз. Никогда не думал, что подработка грузчиком окажется настолько познавательной. Благодаря ей я успел пройти все круги ада переезда, не переезжая.

— Всё? Пизда? — уточняет Боря, взирая на меня снизу вверх. Он вспотел и раскраснелся от натуги. Я не устал. Мне эта хуета не кажется шибко тяжелой, вот только тащить ее неудобно. Открываю было рот, чтобы успокоить Воробьева, когда сверху слышу звуки нечеловеческой натуги. Оборачиваюсь и еле сдерживаю нервный смешок. На меня сверху по лестнице пялится парень, который пытается спустить на первый этаж... старое пианино. У меня перед глазами тут же мелькает древний как говно мамонта мем, который часто появляется в чатах, где набирают команды грузчиков: «Так выглядит ебучий случай» — значится над картинкой, где на повороте лестницы встречаются две бригады, одна из которых тащит рояль вверх, а вторая тащит такой же рояль вниз. Именно благодаря этим чатам я узнаю, чем вообще рояль отличается от пианино, ведь кто, как не грузчики, ярче остальных расскажут мне об этом?

— Пианино — это ебля. Но рояль, блядь, это ебля в квадрате. У него крыловидный корпус. Встрянешь где, и пиши пропало. Такой бампер хуй где впишется.

Хорошо, что рояли используют в основном в концертных залах. Там делают достаточно широкие двери и коридоры для переноски инструментов подходящего размера. Но как успели поделиться мои коллеги, имеется среди богачей особый сорт больных ублюдков, которые размещают рояль у себя дома. Предпочтительно в пентхаусах на верхних этажах многоэтажек. А на лифте рояль не прокатить. Он туда просто не вместится. Лестничные площадки в домах бизнес-класса, конечно, шире, чем в обычных, но даже там приходится нехуево так корячиться. Кроме того... Попробуй-ка затащить рояль этаж эдак на двадцатый. Хорошо, если по пути твой позвоночник не высыплется тебе в трусы.

Я срать позвоночником пока не планирую. Мне достаточно и колена, которое вот-вот выйдет из чата. А вот пацан с пианино выглядит так, будто пара позвонков в его нижнем белье уже завалялась.

— Извините, нам бы пройти... — блеет он, пыхтя от натуги.

— Сразу после того, как мы сами каким-то чудом сдвинемся с места, — усмехаюсь я, аккуратно пытаясь поставить хуету вертикально. Тяжелая, скотина. И край странного реквизита царапает стену. Благо следов не остается. Вроде.

Воробьев помогает мне, как может, но я чувствую, что основная часть веса этой херни приходится на меня и мое колено. В какой-то момент хуета почти полностью скрывает меня с глаз всего мира. И именно в этот момент в игру вступает новое лицо.

— Ты чего застрял? — слышится голос по другую сторону пианино. Из-за поворота лестницы, ставшей главной сценой для «ебучего случая», выныривает белобрысый парень с ни хуя себе каким недовольным выражением лица. Я его вижу через щель в хуйне. А вот он меня не видит. Он предпочитает обратить свои очи на щуплого Воробьева. И я легко улавливаю, как пацан, посчитав, что перед ним отличная жертва, тут же распушает хвост из выебонов. Я легко вижу такие вещи, потому что такой хвост раньше имелся и у меня. В последние годы он атрофировался, а раньше был роскошней, чем павлиний.

— А можно как-то побыстрее? — просит парень с весьма бесящей интонацией. — Мы тут выполняем задание ректора, — подчёркивает он важность их миссии. Я пыхчу, пытаясь выглянуть из-за нашей драгоценной хуеты, чтобы сказать пацану пару ласковых, но Воробьев меня опережает. Уставший и злой, он разворачивается к собеседнику.

— Можно, конечно. Пианино на второй этаж занесите и помогите нам дотащить эту херню до актового зала. Вчетвером выйдет быстрее.

— Ага, сейчас, побежали — волосы назад, — шипит пацан.

— А раз помогать не готовы, ебало на ноль. Иначе я сейчас пойду к кабинету ректора и буду орать у дверей, пока меня не впустят. А когда впустят, выскажу свое драгоценное мнение относительно того, каким образом вы прикрываетесь именем ректора при необоснованном хамстве, тем самым позоря его имя, а значит, и имя всего университета. Я, на хуй, такую тираду организую, вы охуеете.

Воробьев выглядит весьма убедительно. Я верю, что при нужной мотивации он реально не постесняется пойти к ректору. Мне кажется, пацаны с пианино тоже улавливают этот неповторимый вайб скандальной бабки в очереди к врачу. Это самый рабочий вайб на планете, серьезно. Общество, конечно, пытается настаивать на том, что человеком лучше быть спокойным и неконфликтным, но правда заключается в том, что чем ты скандальнее, тем быстрее тебе предоставят услугу «от греха подальше». Исключения бывают, но в большинстве государственных структур работает все только на скандалах. Я так доки получал. Первый раз торчал два часа, чтобы получить от ворот поворот. Что-то там где-то у них сломалось. Во второй раз, та же хуета. Я не скандалил и мирился с происходящим. Когда это произошло в третий раз, я начал ругаться. Доки оказались у меня в руках спустя двадцать минут. Магия пиздюлей.

— Давайте, заволакивайте пианино на этаж. Нам выше, — распоряжается Воробьев.

— А че это мы? Лучше вы спускайтесь на первый этаж! — все еще рискует вонять белобрысый.

— А то, что поднимать что-то тяжелое сложнее, нежели спускать его, дубина, блядь, стоеросовая! Мы поднимаем! И так надрываемся! — рявкает Боря.

На самом деле вопрос спорный. Подниматься может физически тяжелее, зато безопаснее для суставов. При спуске нагрузка на позвоночник и колени возрастает. Но прямо сейчас я решаю засунуть свой язык в жопу. Там ему самое место. Иначе Боря, доглодав белобрысого, накинется на меня. Да, он производит впечатление маленькой собачки, тявкающей на слона. Но вы когда-нибудь вблизи видели, как эти маленькие злыдни скалятся? Не, я бы с таким чудом природы сталкиваться не хотел.

Боря и белобрысый перекидывается еще парой фраз. При этом собеседник Воробьева легко улавливает, что Боря с каждой новой фразой злится все больше, в связи с чем парень делает нам одолжение и отволакивает со своим помощником пианино на второй этаж (что звучит громко, учитывая, что преодолеть им приходится всего четыре ступеньки). Мы поднимаемся вверх, пытаясь держать хуету вертикально. Это пиздец, как тяжело. Тут уже и я начинаю обливаться потом, но пока еще не знаю, из-за нагрузки или все же нарастающей боли.

— Я слыхал, если много выебываться, можно слететь с лестницы, — кидает блондин в сторону Бори, когда тот уже поднимается выше. И тут как раз на сцену выхожу я. И не просто я, а я, раздосадованный болью и усталостью.

— А я слыхал, что если я тебе въебу, ты уже не то что пианино, жопу свою не поднимешь, — рыкаю я резко и без предупреждения. Пацан пялится на взъерошенного меня и тушуется. Столь явный акт агрессии явно выбивается за пределы его комфортного существования. Да, парень, это не в спину угрозы кидать, я согласен. Белобрысый вяло шлет меня на хуй. Я на это не обращаю никакого внимания. Мне не до того. Впереди еще целый этаж, а затем прогулка по длинному коридору. Ебучее колено, ты заставляешь меня возвращаться к моей худшей версии! Сука, вот если бы реально эти два балбеса помогли нам, насколько бы легче все могло пройти?!

В гордом одиночестве добираемся до актового зала и с громким вздохом опускаем хуету на пол. Боря копошится с замком, пока я пытаюсь перевести дыхание. Не слишком ли много я стараюсь для того, чтобы получить единоразовую выплату, которая, скорее всего, не покроет моих издержек? Если я буду частенько кататься по таким вот заданиям, я бензина сожгу на сумму большую, чем обещает стипендия Морозова!

Это я вновь пытаюсь отговорить себя от внезапно ударившей мне в голову затеи, но ничего не выходит. Цель уже поставлена! И я не успокоюсь, пока не сделаю все возможное, чтобы ее достичь.

Боря распахивает двери актового зала, и мы заволакиваем хуету внутрь. Вот только заходим мы не со стороны сцены, а со стороны зрительских кресел.

— Проход к сцене маленький. Там мы бы застряли насмерть, — поясняет Боря в ответ на мой вопросительный взгляд. Наши страдания продолжаются еще какое-то время. И лишь когда мы опускаем хуету за кулисами, я издаю возглас облегчения.

— Спасибо за помощь, — кидает Воробьев сухо, после чего вытаскивает телефон. — А сейчас мне надо записать видео.

— Видео чего? — не понимаю я.

— Видео того, куда мы положили наш реквизит и в каком он состоянии, — заявляет Боря. — В прошлом году часть наших принадлежностей сломали, и все вокруг убеждали меня, что так оно и было изначально. Вновь такое не прокатит. Я запишу видео того, в каком состоянии мы принесли реквизит за кулисы!

— А в этом будет какой-то толк? — уточняю я. — Ну покажешь ты видео, и что с того? Все равно никто не признается в порче чужого имущества. Вот если бы была возможность спрятать камеру, — размышляю я вслух.

— Деньги и время у тебя на камеру имеются? — шипит Воробьев с интонацией «Умный самый?». Затыкаюсь. Пусть делает что хочет. В конце концов, он лучше знает, что необходимо, верно?

Боря берется наговаривать на камеру дату и время, я же спускаюсь к креслам. Двери из актового зала распахнуты настежь. Они так и манят меня, говорят: «Уходи». Но даже зная, что вечером у меня смена в баре, а до того хорошо бы еще сделать задание к завтрашней паре, я все равно останавливаюсь и жду, когда Воробьев доснимет реквизит, чтобы предложить подкинуть его до дома.

Ну а что? Людям же надо помогать, верно?

— Эй, не уходи пока, ладно? — неожиданно окликает меня Воробьев. Я уже думаю, что наши мысли по поводу «подкинуть» совпадают, но Боря поспешно добавляет:

— Надо поговорить. Не хочу, чтобы это дерьмо зависло в воздухе.

Какое еще дерьмо?

Боря

Я быстренько записываю видео, запечатлев на камеру каждый уголок и каждую трещинку ВАрПа. Буду тыкать этим видео в нос всем, кто возьмется утверждать, будто бы мы изначально притащили развалюху, как это произошло в прошлую студвесну. Только представьте, приходите вы на репетицию за пару дней до выступления и видите свой реквизит в настолько плачевном состоянии, будто он прошел афганскую войну! Но все, кто репетировал до вас, утверждают, что так и было. Больше всего меня взбесил тип с юридического. Стелил он, конечно, гладко. «Покажите доказательства того, что все это не выглядело так изначально!» — требовал он. В тот момент я понял две вещи: во-первых, именно юридический факультет (а может, исключительно этот тип) ответственен за испорченный реквизит. Во-вторых, в следующем году они у меня еще попляшут. Я почти желаю, чтобы они вновь что-нибудь сломали, и тогда я бы ткнул их лицом в их же дерьмо. На этот раз они не отвертятся. Я возьму расписание репетиций всех факультетов и буду проверять состояние реквизита до и после их посещения актового зала. С видеоотчетом, конечно же. Вы скажете, что это чрезмерно напряжно. Я скажу, что мой горящий пердак дает мне достаточно сил для того, чтобы заниматься подобной херней.

Помимо этого, пердак у меня все еще горит из-за Орлова, так что уйти восвояси я ему не позволяю. Нам следует поговорить и расставить все точки над «Ё». Проблема заключается лишь в том, что я не совсем понимаю, а что мне, собственно, ему сказать? Вдруг, упоминая про парня, он лишь оговорился? Или мне вообще показалось? А еще у меня присутствует страх того, как Орлов отреагирует на мои слова, учитывая, что мы одни в актовом зале. Хотелось бы, знаете ли, выйти из него на целых ногах, а не переломанных. Орлов вон как на пацана с пианино рыкнул. У меня самого очко сжалось, если честно. Наверное, кто-то другой на моем месте ощутил бы определенную степень безопасности, ведь Орлов, по сути, вновь впрягся за меня. Только я об этом его не просил, это раз. И его наезды на других пробуждают во мне неприятные воспоминания, это два.

Да и посрать. Страшно? Да. Все равно молчать не стану! Боря, соберись.

Прячу телефон в карман джинсов и выхожу на сцену. Встаю у самого края и пялюсь на Орлова, стоящего у зрительских кресел.

— Что не так на этот раз? — интересуется он с глупой улыбкой.

«На этот раз»? Слушай, не беси меня еще больше, окей?

— В машине, когда мы обсуждали скорую, ты попросил меня представить, как врачи едут к моему близкому человеку, например, к «парню», — выговариваю я, стараясь смотреть Орлову в глаза.

Я тебя не боюсь — я тебя не боюсь — я тебя не боюсь!

— Ну и? — не смущается он.

— Если ты решил возродить школьные шуточки по поводу моей голубизны, я спешу сообщить, что я действительно гей. Более того, ни для кого это не секрет. Я давно вышел из шкафа. Я не стыжусь своей ориентации. Не собираюсь за нее оправдываться. И не буду терпеть издевок! — выпаливаю я, уперев руки в бока. Так-то, говнюк, тебе меня не запугать.

— Ну... да. Я понял, что ты гей, потому и сказал про парня. Зачем мне говорить про девушку, если ты предпочитаешь мужчин? Делать вид, будто бы я не знаю? Это же глупость, скажи? — Орлов, сука драная, сохраняет еще большее спокойствие, чем я сам. (Ладно, я вообще неспокоен, но стараюсь казаться таковым).

— М-м-м... вот как, — выговариваю я, все еще ожидая подвоха. — И как же ты узнал о моих предпочтениях, если не секрет? — зачем-то спрашиваю я.

— Так я же застал тебя с бывшим, забыл? — смеется Орлов. — Вы вообще не выглядели поссорившимися приятелями, если что. Над вами разве что табличка не висела: «Еще вчера они ебались, сегодня срутся до соплей». Я такие сигналы между людьми легко считываю, — пожимает он плечами. Я тут же тушуюсь. Моя ориентация всем известна, но вот ориентация Миши... твою мать, если Орлов растрезвонит об этом на весь универ, беды не избежать. Да, я в курсе, что Макаров — тупой ублюдок, который бросил меня, а затем начал вести себя как свинья, но я все еще не желаю ему травли или типа того.

— Мы не бывшие. Я был в него влюблен, это правда. Но он натурал, — зачем-то выпаливаю я. Орлов внимательно смотрит на меня снизу вверх.

— Как скажешь, — пожимает он плечами. Но в его интонации легко читается неверие ни единому моему слову.

— Нет, серьезно! Он не...

— Не надо его защищать, — качает Орлов головой. — Уж точно не от меня. Если ты боишься, что я неосторожным словом подставлю его под общественное осуждение, поверь, я такого делать не стану.

— Поверить тебе? — не верю я своим ушам. — Человеку, который в школе именно это и... — я начинаю резко захлебываться желчью детской обиды. Поверить ему, ага, как же.

— То было в школе, — терпеливо парирует Орлов. — Я устал уже повторять, что с того времени много воды утекло. Все изменилось.

— Что, например? — огрызаюсь я. Говорить можно что угодно, но где факты?

— Например, моя осознанность, — вздыхает Орлов, пряча руки в карманы куртки. Он будто бы собирается с мыслями, чтобы в чем-то мне признаться.

— Когда я издевался над тобой, я еще не понимал, что мучаю тебя за те черты, которых боялся в себе, — поясняет он со вздохом.

— Не совсем понимаю... — хмурюсь я.

— Я про ориентацию, — говорит он чуть тише, но все еще твердо. — Про то, что мне нравятся парни.

А. Ой.