Транссибирская магистраль

Гриша

— Я наконец-то узнал, что такое «оглушительная тишина», — делюсь я с Лёхой впечатлениями от прошедшего дня, заруливая в темный нечищеный двор. Колеса зарываются в сугробе и то и дело пробуксовывают. Машина едет нехотя. Хорошо, что досугом сегодняшнего вечера я выбираю не такси, а доставку еды, так что катаюсь я в основном от торгового центра к ближайшим кварталам и обратно. Лёха от нечего делать составляет мне компанию. Сидит на переднем пассажирском и лениво покуривает одну сигарету за другой. Лёха единственный, кому я разрешаю курить в моей машине.

— Думаешь, поступил разумно? — спрашивает он с отчужденным видом. Его обветренные губы вновь смыкаются на фильтре сигареты. Он глубоко затягивается, на секунду замирает, подержав дым в легких, и только затем медленно выпускает белесое облако в воздух. Я помню этот алгоритм действий, потому что именно Лёха в старших классах учил меня курить правильно. С того момента я, в отличие от него, переосмысливаю отношение к никотину. Да, у меня до сих пор порой возникает мысль выкурить сигаретку-другую. Курильщик единожды — курильщик навсегда. (Это я сейчас говорю про закоренелых зависимых, каким был и я, а не про тех, которые могут побаловаться сигареткой на вечеринке, а затем не курить месяцами). Знаю, что подобное фантомное желание может всплыть у меня и через десять лет. И через двадцать. И на смертном одре. К счастью, иногда просыпающуюся тягу я могу контролировать и говорить ей четкое «нет».

— Не знаю, — пожимаю я плечами. Мы обсуждаем произошедшее днем. Я рассказываю Лёхе про свое признание Воробьеву; про то, как Боря в откровенном удивлении пялится на меня, не в силах вымолвить ни слова; про то, как окружившая нас гробовая тишина давит мне на мозги. Вместе с этой тишиной мы возвращаемся к машине, стоим в вечерней пробке и останавливаемся у дома Воробьева. «Пока» — бросает Боря перед тем, как выскользнуть из машины, и это первое и последнее слово, которое я от него слышу после озвучивания своей ориентации. С неба начинает сыпать мелкий снег. Фигура Бори быстро растворяется в снежной мгле. Я еще какое-то время сижу в машине, пытаясь проанализировать, что чувствую. Это оказывается сложнее, чем мне бы того хотелось. Нужен взгляд со стороны. Стороннее мнение. Тут-то Лёха и пригождается.

— На хера ты вообще завел об этом речь? — упрямо выуживает он из меня мотивацию моих безалаберных действий. Это один из тех вопросов, на который ответа я не знаю. Ощущение у меня при этом странное. Кажется, что никогда еще я так ярко не чувствовал фразы из культового сериала «Секретные материалы». Там постоянно звучало: «Истина где-то рядом». Вот и я ощущаю, будто бы ответ на поверхности, вот только я никак не могу за него ухватиться. Это бесит, как зуд между лопаток, который нельзя успокоить, так как ты просто не можешь дотянуться до нужного места.

— На тот момент мне показалось это уместным.

— В наших краях говорить об ориентации неуместно в принципе, — парирует Лёха. Он прав. Я прекрасно это понимаю, а все равно злюсь.

Беру заказ. Звоню в домофон. Поднимаюсь на нужный этаж. Открывает мне парень моего возраста. В темный подъездный коридор сочится теплый свет и запах свежей выпечки.

— Ты что, опять заказал свой фастфуд? — слышу я женский осуждающий голос. — А пирог кто будет есть?

— Ты готовила, ты и ешь, — фыркает парень, забирая у меня пакет с бургерами. Черт. Я бы убил за мамины пироги. И печенье. И борщ. Никакая ресторанная еда никогда не заменит домашней пищи, приготовленной любящими руками.

Дверь закрывается у меня перед носом. Теплый свет исчезает. Но запах домашнего уюта еще какое-то время преследует меня. Мне резко становится дерьмово. Не физически, а морально. Не обращайте внимания, меня иногда накрывает. В горле резко встает ком, а руки начинает потряхивать. И кажется, будто всего воздуха мира недостаточно для того, чтобы я надышался. Всему виной необъятная зависть с примесью ностальгии. Ничего. Не впервой. Глубокий вдох. Медленный выдох.

На хуй.

Чтобы избавиться от неожиданно вспыхнувшей хандры, игнорирую лифт и иду по темной лестничной площадке. Гул шагов разлетается по пыльной площадке. Вечерний полумрак позволяет мне взять себя в руки до того, как я возвращаюсь в машину.

— Я тут подумал, — сообщает мне Лёха, лишь я размещаюсь на водительском кресле. — Он тебе реально нравится, что ль? — вопрошает он.

— Кто? — не сразу соображаю я, все еще не до конца вылезший из хандры. Я прекрасно понимаю, что не могу позволить себе впускать в свою жизнь дурное настроение. Наши жизни так коротки и так легко обрываются, что тратить время на слезы и сожаления — страшная расточительность. Жаль, что это не всегда контролируется, да? Головой мы можем осознать хоть все тайны мироздания, но, если настроение захотело упасть, оно это сделает независимо от уровня нашей разумности, и попробуй потом поднять его с колен. Кто-то очень хорош в контроле своих эмоций. Я лишь на половине пути в постижении данного искусства. Я неплохо справляюсь с гневом и раздражением, но апатия и моральная боль все еще мне неподвластны. Когда-нибудь я справлюсь и с ними. Но не в ближайшем будущем, здесь я воздушных замков не строю.

— Кто-кто, Боря твой, — усмехается Лёха.

— Во-первых, он не мой, — замечаю я спокойно.

— Это должно было быть «во-вторых», если ты собирался меня заверить, что интерес отсутствует, — прерывает меня Лёха. Я вздрагиваю, открываю было рот, чтобы возразить. Закрываю рот, задаваясь вопросом, а стоит ли возражать. И, наконец, сталкиваюсь с правдой лоб в лоб.

— Вообще-то, он действительно в моем вкусе, — киваю я, сообщая это скорее себе, нежели другу.

— А ты сам-то в его вкусе?

Морщу лоб, пытаясь вспомнить лицо бывшего Воробьева. Так толком и не скажешь.

— Понятия не имею.

— И что будешь делать? — Лёха заставляет меня мыслить шире, чем мне бы того хотелось. Я уже беру следующий заказ и мчу в сторону торгового центра, где заберу его на фудкорте.

— Ничего? — предполагаю я. Лёха в ответ вздергивает вверх брови и смотрит на меня, не мигая до следующего красного светофора, когда я наконец-то останавливаюсь и обращаю внимание на его осуждающий взгляд.

— Ну что? — фыркаю я.

— Хули ничего-то? — возмущается он. Но возмущается лениво. Речь его медленная. Он любит тянуть гласные и делать убийственные паузы между предложениями. Лёха — дзен во плоти. Кажется, что большую часть времени он вообще не здесь. Не со мной. Нигде.

— Ты знаешь мое положение, — напоминаю я тихо.

— Ты заебал со своим положением, — отвечает Лёха, не щадя меня.

— И мои страхи.

— Заебал со своими страхами, — отмахивается он.

— Это не то, на что можно так просто закрыть глаза, — упрямлюсь я.

— А еще это не то, что должно тащить тебя как якорь на дно, — продолжает настаивать и Лёха. — Хватит себя жалеть.

— Это не жалость.

— Хорошо, сформулирую по-другому. Хватит себя беречь.

Я чуть не выпаливаю «легко тебе говорить», но вовремя прикусываю язык. Заигрался, каюсь. Эту фразу можно кинуть в кого угодно, но точно не в Лёху. Хотя словосочетание само по себе мразотное. Лучше не употреблять его вовсе. «Легко тебе говорить». Фу, блядь.

— Если бы это было так просто, — выдыхаю я не лучшую, но все же альтернативу.

— А я говорил тебе обратиться к специалисту.

Вздрагиваю.

— Справлюсь сам, — хмурюсь я.

— Только что сказал, что не справишься, — подначивает меня Лёха. Он знает, на что давить. Всегда знал.

— Справлюсь. Мне просто требуется чуть больше времени.

— Пока будешь мять сиськи, он найдет кого-нибудь получше, — продолжает нервировать меня Лёха, плетясь за мной на четвертый этаж на фудкорт.

— Если найдет, что с того? У нас не великая любовь. Да и очень я сомневаюсь, что у нас что-то получится. Даже исключи я наше общее бесславное прошлое, мы слишком разные.

— Когда это тебя останавливало? Мне всегда казалось, что «разные» — твой личный стандарт качества, — фыркает Лёха.

Ой, заткнись.

Я не хочу думать ни о Воробьеве, ни об интересе, который, возможно, сидит во мне с того самого вечера, когда я извинялся, а он в ответ слал меня ко всем чертям. Что поделать, падок я на прямолинейных людей. Но я не хочу развивать это во что-то большее. Не хочу с кем-то связывать себя отношениями. Не хочу всей этой любовной чуши.

— Да, но в таком случае я возвращаюсь к своему первому вопросу. На хера ты рассказал ему о своей ориентации? — дребезжит Лёха, потихоньку сводя меня с ума.

Блядь. Я не знаю.

Боря

Кажется, Орлов в моей жизни мог стать самым быстрым способом у моего психолога выйти на новый налоговый уровень. Я уже вообще, на хуй, ничего не понимаю. Сперва Орлов, блядь, становится белым и пушистым, а теперь еще и оказывается геем?! Какого хера здесь происходит? Он охренел?! Я запрещаю ему быть геем! Такие мудаки должны быть только гетеро! Ну-ка быстро начинай любить женщин! Нет, стоп. Я женщинам такого дерьма не желаю. Ну-ка быстро становись асексуалом. Блин, погодите. Асексуалам-то этот хуй на кой хер? Блядь, Орлов. Как насчет полета на Марс. Съеби и не высвечивай.

Это все, конечно, шутки. За наигранным возмущением я пытаюсь от самого себя скрыть иную эмоцию. И это, как бы стыдно ни было мне признавать, ликование. Серьезно, в момент, когда Орлов сказал, что ему нравятся парни, мое сердце ускакало в такой галоп, думал, моргну и окажусь в Китае. Я понимаю, что такие признания нелегко даются. И я чувствую себя очень странно, оказавшись по ту сторону чистосердечного. Обычно это я бледнел и краснел, прежде чем взяться резать правдой кислород. Правда, Орлов не бледнел и не краснел. Он стоял передо мной таким уверенным, что я даже чутка позавидовал. Вот так должен держать лицо и я! Так и никак иначе! Страшно это признавать, но надо брать с Орлова пример. Впрочем, с его телосложением и характером, он может зайти в самый гетеросексуальный бар на планете, встать в самом его центре, заявить, что он гей, а затем самозабвенно пиздиться с толпой натуралов. Мне кажется, он бы даже кайфанул. А я бы лишь отхватил пизды и инвалидность.

Сука, он гей. Реальный. Остается только догадываться, почему у меня не сработал на него гей-радар. А с другой стороны... Ну какой он, блядь, гей? Он утырок! А не гей!

За своими душевными метаниями сам не замечаю, как машина Орлова останавливается у моего дома. Выхожу на улицу и на негнущихся ногах иду к подъезду, все еще неготовый осознать действительность. Я бы, может, потратил на размышления об ориентации Орлова весь вечер, вот только в дверях подъезда я сталкиваюсь с курящим отцом. Я смотрю на него, а он сквозь меня на горящие в снежной мгле фары автомобиля Орлова.

— Этот... твой? — выдыхает он глухо. Без здрасте и насрать. Я, отвыкший от звука голоса отца, вздрагиваю и пялюсь на него с недоумением. Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, о чем он говорит.

— Нет. Это помощник по студвесне. Не более.

Отец кивает, отбрасывает в сторону окурок и заходит в подъезд. Я остаюсь топтаться под козырьком. Мне и самому резко требуется доза никотина. Сжимаю зубами сигарету, пытаясь понять, что это было. День «вот это поворотов», не иначе. Орлов — гей, батя заговаривает со мной впервые за месяц, потому что принимает его за моего мужика. Вселенная, ты на что-то мне намекаешь? Дай догадаюсь? На дурку, которая меня ждет со дня на день? А можно, не надо? Мне еще студвесну организовывать.

Затягиваюсь, наблюдая за тем, как Орлов медленно укатывает в усиливающуюся метель, а затем еще какое-то время вглядываюсь в мутный снегопад и вихри ветра, кружащие вокруг и то и дело хлещущие меня по щекам. Возвращаюсь домой, не зная, чего ждать от ужина. Но отец, щедро одарив меня двумя словами за раз, возвращается к тупорылой молчанке. Когда уже возьмутся организовывать детские сады для взрослых? Очень надо.

Ужинаю, настолько погруженный в свои мысли, что даже не замечаю, что именно пихаю в рот. Затем переключаюсь на ворох задач по студенческой весне. Кому что напомнить. Куда от кого и что перевести. Какие сценарии просмотреть. Кого прослушать. Кого перебросить на новые задачи. Кого отчитать. В параллель с этим пытаюсь готовиться к завтрашнему семинару. Восьмикрылый семихуй к вашим услугам. Студвесна хороша хотя бы тем, что здорово отвлекает от насущных проблем. Взять хотя бы прослушивание. Нам для одного номера требуется парень с хорошим вокалом. В связи с этим мы расклеиваем по всем корпусам университета объявление о том, что ищем вокального гения и просим прислать демку записи в качестве прослушивания. Я не жду, что кто-нибудь из желающих запарится и снимет студию для записи, но и к кринжу, который льется сплошным потоком мне на почту, я оказываюсь не готов. Один парень, например, додумывается снять видео. На нем он в катастрофически малом количестве одежды. Он в трусах, я в недоумении. Фигура отличная, но слух ему вселенная не подарила. Видимо, все ушло в член. И именно поэтому пацан в одном только нижнем белье. На другой записи девушка. Она заявляет, что осведомлена о поиске вокалиста-парня. Еще она уверяет, что, если мы на фоне этого условия отсеем ее, мы сексисты. Я еле подавляю стон. Дело не в сексизме, а в необходимости мужского вокала, ибо женский вокал у нас уже есть, и он охуительный. Второй женский нам не нужен, хоть обосрись. Короче, пусть думает, что хочет. Хотя поет девчонка неплохо. Получше придурка в трусах. И все же нам нужен мужской голос. Да и с людьми, которые всюду ищут причины обидеться, я стараюсь дел не вести, ведь это верный признак заоблачного эгоцентризма. Им кажется, что весь мир сконцентрирован на них, и любой прохожий спит и видит, как бы задеть именно их. Они слишком увлечены собой, потому зачастую выполняют задачи из рук вон плохо. Ни о каком нарисованном плакате не может идти и речи, если какой-нибудь Вася Пупкин назовет такого человека дураком и тем самым выбьет его из колеи или убьет все его вдохновение. Мне же в команду нужны сильные личности вроде Эльвиры, которая, если ей что-то не понравится, подойдет к Пупкину и выдохнет злое: «Слышь, псина...» и на этом конфликт будет исчерпан. И при этом Элька еще и плакат нарисует, да не один. Не потому что хочется, а потому что надо. Она надежная, как швейцарские часы.

Помимо этой записи, на почте еще штук пятьдесят. Прослушав половину, я откидываюсь на спинку кресла и смотрю в потолок, чувствуя, что начинаю потихоньку сходить с ума. Половина записывающих — нытики. Вторая — высокомерные хуи. Где же золотая середина, которую я так жажду? Голос — это первое требование. Второе — адекватность. И здесь сложностей больше, чем при поиске хорошего вокала. Почему у нас не проводят пары по софт скилам? очень полезный навык.

Надо бы отвлечься. Может быть, написать Катьке?

«Прикинь, Орлов гей!» — вертится у меня в голове восторженное сообщение. И я даже уже открываю диалог с бывшей одноклассницей и смотрю на мигающий курсор, но вовремя останавливаюсь. Орлов мне доверился, а я что? Собираюсь трезвонить о его ориентации на весь мир, будто сам не бывал в такой же ситуации? Нет уж... Сворачиваю диалог и нервно барабаню пальцами по столу, только сейчас вспоминая, что так ничего Орлову в ответ на признание и не сказал. Начинаю представлять, какого было бы мне самому, если в ответ на правду я бы получил тишину. Нет, стоп. Тут ведь и представлять ничего не надо, верно? Вон, отец будто воды в рот набрал. А я, выходит, повел себя так же? Не специально, конечно. Просто, я пребывал в шокирующих шоках. Но думаю, бессмысленно говорить Орлову о масштабе ахуя, в который он меня вверг. Ему сейчас требуется другое.

Открываю нашу короткую переписку. Долго гипнотизирую облачка с сообщениями. Набираю предложение. Перечитываю его. Перечитываю во второй раз. В третий. Не слишком стремно? Не слишком ванильно? Не слишком в общем и целом?

Кликаю на отправку. Сообщение улетает мгновенно, но Орлов его не читает. Гипнотизирую галочки, указывающие на то, что собеседник ознакомился с текстом. Минута. Две. Десять. Не читает. Вот собака! Может, удалить? Или отредактировать? Нажимаю на кнопку редактуры. Вновь пробегаюсь взглядом по предложению. Блядь, да че тут редачить-то? Отменяю редактуру. Снова смотрю на галочки. Едрить.

Похуй. Откладываю телефон в сторону и вновь окунаюсь в записи горе-вокалистов. Люблю, знаете ли, кровотечение из ушей. Оно меня бодрит.

Гриша

Между заказами замечаю, что мне приходит сообщение от Бори, но прочитать его удается далеко не сразу. К вечеру люди, как с хуя срываются. Всем надо все, сразу и желательно «вчера». Вхожу в режим человека с турбодвигателем в жопе, бегаю по кварталам, как сраный веник, и позволяю себе выдохнуть лишь в момент, когда тело окончательно отказывается шевелиться.

— Домой пора, — заявляет Лёха зевая. На часах полночь. Действительно, пора. Но сперва...

Открываю сообщение от Воробьева.

Воробьев: Спасибо, что поделился.

Невольно тру глаза, прежде чем повторно прочитать сообщение. Не. Слова те же.

— Что там у тебя? — бурчит Лёха, без стеснения наклоняясь и пялясь в экран моего телефона. — Ну ясно, — отмахивается он и поднимает взгляд на меня. Друг внимательно всматривается в мое лицо, прежде чем тяжело вздыхает и повторяет:

— Ну ясно.

— Что ясно-то? — выспрашиваю я.

— Всё ясно. Эти твои бесконтрольные неожиданные влюбленности хуже горькой редьки, — ворчит он, вновь начиная зевать.

— Нет никакой влюбленности.

— А хули тогда лыбишься, как дебил, пока читаешь его сообщение?

— Просто... мило с его стороны написать мне такое сообщение.

Лёха закатывает глаза.

— Точно кирдык. Ты просто так слово «мило» в речи не употребляешь.

— Да хорош уже, — отмахиваюсь я. — Пора домой.

— Интересно, сколько раз перед сном ты перечитаешь это сообщение? — продолжает язвить Лёха.

— Нисколько.

Ну хорошо, может, и перечитаю.

Один раз.

Может, два.

Три, максимум, ясно? Но это ничего не значит. Абсолютно.