Транссибирская магистраль

Гриша

Произошедшее пробуждает во мне множество эмоций. По большей части противоречивых. Не буду ходить вокруг да около, скажу честно: я не уверен, что готов к отношениям. А если быть еще честнее: я не уверен, что они мне нужны. В перспективе, конечно же, хотелось бы найти себе пару на всю жизнь, чтобы вместе и в радости, и в горе, и в богатстве, и в полной жопе. Но это планы на далекое будущее. А прямо сейчас выстраивать отношения я будто бы даже не хочу. Я сконцентрирован на работе и учебе. Они забирают у меня все свободное время. И у меня нет никакого желания рушить четко выстроенный алгоритм переживания каждого дня!

Вам, наверное, странно наблюдать за мной. Чего это я так распереживался из-за единственного поцелуя. Сейчас объясню.

Когда моя жизнь перевернулась с ног на голову, я сперва был сконцентрирован на своем здоровье, а затем переключился на зарабатывание денег и учебу. Мне комфортно быть занятым каждую секунду бодрствования, потому что только дай мне передышку, и тоскливые мысли заведут меня в чащу печали, и глазом моргнуть не успею. Знаю, такая жизнь не для всех. Тот же Иваныч, услышав, сколько у меня подработок, помнится, орал на всю аудиторию, что я либо брешу, либо сумасшедший.

— Да как можно совмещать очную учебу с тремя работами? — не понимал он. — И при этом еще и нормально учиться?! Где-то ты явно подвираешь!

Иваныч кое-чего не учел. Я ребенок спортсменов до мозга костей. Что это означает? Это означает жизнь по графику с максимальной отдачей делу и минимальными затратами на незначительные вещи. Под незначительными вещами подразумевалось все не связанное с тренировками и учебой. Да, я занимался большим теннисом с пяти лет. Мои родители выступали за баланс: они были против того, чтобы жертвовать школьной программой в угоду тренировкам, так что в семь лет я начал совмещать спорт и учебу. Пока мои одноклассники после школы шли гулять, я шёл на корт, где меня гоняли до седьмого пота. Раньше девяти вечера я никогда не возвращался. Оказавшись дома, я не позволял себе сразу лечь спать, как бы физически я ни был вымотан. Я садился за уроки. Родители никогда не делали со мной заданий. Они могли лишь объяснить непонятные мне моменты, остальное сам. Мама, кажется, с пеленок внушала мне: «сам, ты должен делать все сам». Спорт в этом смысле хорошо помогает вырабатывать самодисциплину, учит переступать через себя, через мимолетные желания. Представьте, что вы живете в жестком графике большую часть своей жизни. Что же произойдет, если внезапно светлое будущее превратится в пыль? Другой бы на моем месте, быть может, бросился во все тяжкие, но я сразу понял, что хаос не для меня. Я выстроил новый график. Я вписал в него учебу, потому что обещал маме окончить университет во что бы то ни стало. Я вписал тренировки, которые в сравнении с теми, которые у меня были в школе, — детский лепет. И я вписал работу. Я готовлюсь к коллоквиуму, пока жду нового заказа по такси. Я размышляю над решением задачек, пока развожу доставку. Я тренирую навыки общения и память, пока работаю официантом. Я стараюсь перераспределять физическую нагрузку и заводить знакомства, пока тащу чей-то диван на третий этаж. И я почти отдыхаю в баре, когда требуется произвести ревизию или составить список продуктов, которые следует закупить. Видели видосики про успешный успех, где главные герои встают в четыре утра и весь день эффективные? Выглядит неправдоподобно, правда? Я далек от идеальной картинки хотя бы потому, что не зарабатываю миллионы и у меня нет личной жизни. Но я знаю, как много работать, при этом не желая вскрыть себе вены от утомления. Мои маленькие правила настолько тривиальны, что когда вы их услышите, возьметесь закатывать глаза с мыслью: «И этот туда же».

Во-первых, человеческому телу требуется семь-восемь часов сна. Сон — это пиздец как важно. Мне эту мысль тренер вбил четко и ясно. Я стараюсь придерживаться графика сна и игнорирую его только в смены в баре. Но время недосыпа я затем обязательно восполняю в выходные дни. Во-вторых, человеческому телу требуется нормальная пища и витамины. Я стараюсь в одно и то же время завтракать, обедать и ужинать. Как это делать при учебе и работе? Контейнеры с едой вам в помощь. Никакой жирной выпечки и дешевых бутербродов. Это не только вредно, но и дорого. Гречка, овощи и отварная грудка — полезно, диетично, дешево и сердито, можно таскать с собой и поглощать в любое удобное время в машине, в универской аудитории, да хоть на трамвайной остановке.

Пары обычно длятся с восьми утра до трех дня. С трех часов до двенадцати ночи аж девять часов. За эти девять часов можно успеть и поработать, и поучиться, и даже дома полы протереть перед сном. Звучит просто? Вот здесь пора бы оставить маленькую ремарочку. В эти девять часов вы только работаете, учитесь и убираетесь дома. Вы не заходите в социальные сети. Вы не сидите в кресле с книжечкой часик перед сном. Вы не смотрите сериалы. Вы не чатитесь себе на радость. Вы только работаете и учитесь. Для большинства это звучит не просто скучно. Тоскливо. Вам даже может показаться, что описанное мной — это вроде бы даже и не жизнь. Скорее существование. Если не получать быстрого дофамина от социальных сетей, маркетплейсов, кино, книг и еды, что остается в сухом остатке? Для большинства не остается вообще ничего. Потому им не понять стиля моей жизни и того, как это я мирюсь с таким вот... существованием. А я вам скажу: очень просто. Если честно, мне такой темп жизни нравится. Родители научили меня получать дофамин иначе: планомерно добиваясь целей. То есть я тот больной ублюдок, который может десять лет корячиться, чтобы достичь чего-то конкретного. Я пытался донести это до Иваныча, но он упрямо сравнивает меня с собой, искренне не понимая, что мы два абсолютно разных человека с абсолютно разной емкостью батареек. Я выносливей него и физически, и психологически в несколько раз. Сразу уточню, это не моя заслуга. Это заслуга моих родителей и тренеров. Подготовка через боль, через «не могу» и «не хочу» обеспечили меня волей, благодаря которой я могу сначала ебашить в университете, а затем — на работе. Как-то грузчик-коллега заметил, что у меня не все в порядке с коленом, и подивился, как это я терплю боль. А я тогда удивился, а как это ее можно не терпеть? Мне что с больной ногой теперь в гроб ложиться и ставить на себе крест? Не дождетесь. Люди теряют ноги, а потом зарабатывают золотые медали на паралимпийских играх, а я из-за искусственного сустава не подниму диван-другой? Не на того напали.

Моя изначальная отстраненность от прогулок с друзьями, веселых переписок и походов в парки и кино сделали мое детство тусклым, зато сейчас я без этого всего могу жить без сожалений и зависти к сверстникам, которые тратят на этот дофаминовый наркотик пугающе много времени. Я могу концентрироваться на важных для меня вещах и работать над ними, без желания получить ежеминутный результат, потому что спорт научил меня, что зачастую добиться чего-либо можно лишь с помощью жесткой дисциплины, самоконтроля, постоянства и, что самое главное, терпения. Просто ли жить в таком режиме? Нет. Желаю ли я ближним своим жить так же? Абсолютно точно нет. Нравится ли мне самому такая жизнь? Да. Только такой режим и помог мне встать на ноги и двигаться дальше, а не сломаться. Я, как барон Мюнхгаузен, вытащил сам себя за волосы из болота. И я горжусь собой.

Но, как вы уже, наверное, догадались, в такой строгий график ни хуя не вписываются отношения. Секс — куда ни шло, но вот прям отношения...

Я привык бороться с обуревающими меня страстями весьма тривиальным способом: лишь возникает желание получить чутка человеческого тепла, и я иду в местный гей-клуб, клею парня и провожу с ним ночь. У меня в этом смысле есть принцип. Никогда не подкатываю к парням, которые в моем вкусе. Еще не хватало, чтобы во время или после секса во мне пробудился интерес, который бы подтолкнул меня к более близкому общению. Нет, спасибо. То есть я всегда намеренно избегаю возможную эмоциональную привязанность.

Доизбегался.

Сижу в машине и пялюсь на дверь подъезда, за которой Воробьев скрылся минут двадцать назад, и понимаю, что я в полной жопе. Дело не в поцелуе. Дело в том, что я почувствовал в процессе. А почувствовал я слишком многое. Столько, сколько не уместить ни в голове, ни в груди.

Усилием воли заставляю себя вырулить из двора и направить машину в сторону дома. Еду на автопилоте, мыслями поглощенный случившимся. Губы зудят от оставшегося на них чужого тепла. Это было так... Это было настолько... Это было. Поцелуй пробивает мою защиту так эффективно, будто я вышел на корт против Джоковича, вооружившись кухонной лопаткой. И из головы такого уже не выбросить. Избегал я подобные эмоций не просто так. Знаю, что теперь они не дадут мне покоя.

Нервно барабаню пальцами по рулю, пока стою на светофоре.

А может, попробовать?

Дурак? Это порушит график, который я вырабатывал годами! Для отношений нужно время и деньги. Будет необходимо уделять Воробьеву внимание. И не просто парой сообщений перед сном. Хочу ли я этого? Да. Могу ли себе позволить? А вот здесь появляется загвоздка. Что случится, если я впишу в свою жизнь Борю? До этого момента я знал, что меня ждет на следующий день, через неделю и даже через год. Моя жизнь расписана у меня в голове до мельчайших подробностей. Была расписана. Теперь в голове творится сущий ад. И я пока не понимаю, что с этим делать. Неведенье пугает, а от возможных последствий по коже бегут мурашки.

Я бы легко отказался от идеи отношений, если бы в моей голове всплывали исключительно плохие сценарии будущего. Но ни хуя подобного. Появляются, ко всему прочему, и хорошие. И блядь... Они настолько сладкие, что у меня начинается тахикардия от одной только фантазии о такой жизни.

Ладно, Гриша, без паники. Как там любит советовать Леха? «С этой ситуацией\мыслью\предложением надо переспать». Вот именно. Приду домой и сразу завалюсь в постель. Посмотрим, какие гениальные идеи придут ко мне завтра утром.

Боря

Зарекался Боря не ебаться. Заебался Боря зарекаться.

Сука, да что со мной не так?! Я только недавно расстался с одним полудурком, а теперь лезу целоваться к другому потенциальному полудурку. Заебись, спасибо. Надо бы уже давно запомнить, что никто и никогда не поднасрет мне так красиво, как поднасрать могу себе я сам! Сука! Зла не хватает!

Синяки у меня под глазами размером с территориальные воды Тихого океана. Немудрено. По приходе домой я столкнулся с мрачным отцом, который решил, что лучше выжигать во мне дыру, чем родить из себя хоть слово. Атмосфера в квартире царила настолько тяжёлой, что её можно было нарезать ломтиками и подавать к чаю вместо лимона — так же кисло и сводит челюсть. Я честно пытался разболтать насупившегося отца, который вздумал обидеться на меня за то, что я гей. Добился лишь закатывания глаз, а затем хватания за сердце. Мама взялась бегать вокруг отца, капая ему в стакан вонючее лекарство. Пока папка глушил снадобье, как свежее пиво в жару, а мамка ревела, будто провожала на тот свет всю семью разом, я сидел слегка пришибленный, слушая фоном музыку из турецкого сериала. Небось, соседка за стенкой вновь взялась пересматривать «Великолепный век». Большое ей спасибо, музыка отлично вписалась в наш немой скандал, напоминавший кошмар температурной собаки. Еще недавно я охуительно целовался, а теперь вынужден лицезреть недовольные мины, слезы и гору лекарств под мощный турецкий баритон.

Отец ушел в родительскую спальню, громко хлопнув дверью, а мама еще час поила меня чаем и своими переживаниями. К ее чести, следует сказать, что она правда пытается меня понять. «Пытается» — это все еще не «понимает», но уже кое-что.

Примерно с часу ночи и до трех я размышлял о родителях, о том, получится ли когда-нибудь вернуть в нашу семью то тепло, которым когда-то были полны комнаты этой квартиры, смогу ли еще хоть раз попросить у отца совета и получить вразумительный ответ. После трех ночи в голову неожиданно вылезли воспоминания о поцелуе. Сначала думать о случившемся приятно, затем страшно. «Что дальше?» — тикает по вискам. А я, если честно, хуй знает, что теперь делать.

Орлов мне после поцелуя ничего не написал. Это хорошо или плохо? Я помню, что он мне ответил, и поцелуй этот явно не был для него пыткой. Но чем больше я об этом думаю, тем больше во мне появляется сомнений. А что, если мне показалось? А что, если он был против? А что, если на следующее утро меня ждет новый поцелуй, но уже с кулаком? То, что Гриша — гей, не означает, что его может целовать какой угодно мужик, верно же?

Голова пухнет от мыслей. Заснуть так и не удается. И вот сижу на паре, пытаясь понять, в какой я части солнечной системы. Серьезно, ощущение такое, будто я заблудился в космических переулках.

— Ой, хорош, а? Ну поцеловались... И что с того? — не понимает Эльвира моего умирающего состояния. Конечно же, я рассказываю ей о том, что случилось прошлым вечером. Она сперва лыбится, но, заметив мою тревогу, начинает раздражаться. Она всегда так. Если я нервничаю из-за вещей, по ее мнению, недостойных моих нервных клеток, подруга не пытается меня взбодрить или утешить. Эля предпочитает пускать в меня языки пламени личного недовольства, к которым сегодня приплетаются интенсивные ароматы фруктов. Невольно принюхиваюсь и безошибочно узнаю Kirke Tiziana Terenzi. Представьте фруктовый орбит, запах которого усилен в сотню раз, и вы получите этот аромат: сладкий и химозный. У меня перед глазами почему-то тут же вырисовывается корзина с фруктами. Только вот фрукты пластиковые. Читал, что в Kirke Tiziana Terenzi имеется амброценид. Он усиливает стойкость, шлейф и интенсивность аромата, но дает запах ацетона и чего-то грязного. Знаю, послушать меня, так запах ужасный. Но это не так. Он скорее стервозный, напористый, непреклонный. И здорово подходит Эльвире. Она чертовски хороша в подборе запахов, которые моментально указывают на ее непростой характер.

Элька использует этот аромат лишь по особым случаям: перед сложным экзаменом или выступлением на публику. Но сегодня ничего важного вроде не намечается.

Приглядываюсь своими покрасневшими глазами к подруге вновь и только теперь осознаю, что она в платье, декольте у которого настолько глубокое, что преподавательница линейной алгебры на четвертой паре однозначно упадет в обморок. При этом Эля нарисовала на глазах дерзкие стрелки, а губы ее выкрашены в темно-алый. Ой, неспроста это всё.

— У тебя свидание? — невольно предполагаю я.

— Надеюсь, — кивает Эля на Марата, сидящего впереди. — Я же говорила, что он будет моим, — подмигивает она мне, любуясь в карманное зеркальце. — Пожелай мне удачи.

Сейчас большой обеденный перерыв, так что подруга не спешит. Наблюдаю, как она подходит к Марату и заговаривает с ним. Не слышу их беседы, так как они слишком далеко, но почти не сомневаюсь, что подруга идет на таран. Элька красивая, изящная, характерная, но при этом кокетка из нее не очень. Ей проще схватить пацана за яйца и заорать ему в лицо: «Ну-ка позвал меня на свидание. Быстро!» Марата, правда, за яйца схватить не так-то просто. Он — могучая гора рядом с тонкой ивой по имени Эльвира. И все же я читаю на лице подруги сперва решимость и прямолинейность, а затем, резко, раздражение. Не проходит и пяти минут, как Гарипова возвращается.

— Не прокатило? — осторожно интересуюсь я, по выражению лица подруги прекрасно осознавая, что ответ Марата оказался далеко не положительным.

— Заявил, что его не интересуют отношения. У него скоро соревнования, не до девушек, — цедит Эльвира сквозь зубы.

— Да и пошел он на хер, — отмахиваюсь я, стараясь поддержать подругу.

— Нет, не пошел, — рычит Гарипова, проводя острыми ногтями по своей тетради и буквально разрывая листы на клочки. Ничего себе. Никогда не видел ее такой взбешенной.

— Значит, будут новые попытки подкатить? — невольно улыбаюсь я.

— Еще как будут, — выдыхает Гарипова обещание. Я же невольно сравниваю наши ситуации. Пока моя подруга, чтобы понравиться объекту симпатии, готова горы свернуть, я тону в собственной нерешительности. Нет, так нельзя. Напишу Грише и попрошу о встрече. Надо обсудить нашу самозабвенную битву языками.

Беру в руки телефон и уже хочу было взяться строчить Орлову, но отвлекаюсь на другой пробудившийся чат, который назван «ОчУмелыми ручками». Как вы, наверное, уже догадались, в нем помимо меня и вышедшего из игры Комиссарова входят Вова, Арсен и бедный Павел.

Арсен Варданян: У нас проблема.

Арсен Варданян: Мы тут взялись конструировать арку для той смешной сценки со свадьбой.

Арсен Варданян: И нам не хватило материалов.

Арсен Варданян: Надо бы раздобыть еще.

Борис Воробьев: Суть проблемы?

Арсен Варданян: Нужна машина.

Борис Воробьев: А раньше вы как справлялись?

Арсен Варданян: Так у нас в гараже все под рукой было. А сейчас закончилось.

Борис Воробьев: Такси?

Арсен Варданян: Не вариант.

Борис Воробьев: Почему?

Арсен Варданян: Ну... на месте поймешь.

Арсен Варданян: Будет возможность попросить Гриху?

Нет, вы гляньте, наглые морды! Орлова видели пять минут, а уже Грихой его кличут и пускают слюни на его машину!

Борис Воробьев: Не уверен, что он сможет приехать по первому нашему кличу.

Арсен Варданян: А мы не торопимся. В течение недели в любой день будет норм.

Не торопятся они, паразиты. Студвесна меньше чем через месяц! А ОНИ НЕ ТОРОПЯТСЯ! Зато за день до выступления у всех внезапно подорвутся сраки!

Борис Воробьев: Ок. Спрошу у него, потом отпишусь вам.

Конечно, мне хочется послать их на хер, но руководитель в первую очередь должен решать вопросы, а не источать на свою команду дурное настроение.

Переключаюсь на чат с Орловым.

Блядь, вот и что мне написать? «Привет, в какой день на этой неделе ты свободен для того, чтобы вновь помочь нашим гаражным гениям с их проектом для студенческой весны? Ах да, мы ведь вчера сосались, но давай обсудим это после того, как поможем соорудить очередное жуткое нечто!» Нормально? Или не очень? Пальцы зависают над чатом с Орловым, как сапёр над бомбой, которая вместо того, чтобы взорваться, планирует отправить мне смайлики с баклажаном и каплями пота.

Господи, как же я одним-единственным поступком усложнил себе и без того сложную жизнь?! Как?! А главное, нахуя?!