Транссибирская магистраль

Гриша

Две ночи подряд я верчусь в постели, пытаясь выкинуть из головы треклятый поцелуй. Даже страшная усталость после работы не помогает мне провалиться в сладкие грезы. Так как я из-за лишних эмоций засыпаю позже запланированного, первое утро я еще кое-как переживаю, но на второе — чувствую себя не проснувшимся, а восставшим. Где некромант, поднявший мои бренные кости? Кто-нибудь, пропишите по его наглой роже, чтобы неповадно было.

Невольно встречаюсь взглядом с отражением в тусклом зеркале коридора. Моё лицо прямо сейчас напоминает помятый черновик, который сперва скомкали и выбросили, а потом передумали и попытались разгладить ладонью. Вышло хуево.

Видите? Мы с Борей об отношениях еще даже не заговаривали, а весь мой четкий график жизни уже идет по пизде. Интересно, сутки молчания — это не катастрофа? Весь прошлый день я летал как электровеник, потому что работы внезапно навалилось столько, что успевал я исключительно дышать. А еще я, кажется, слегка ссу. Сразу после поцелуя я думал, что мне отношения на хуй не вперлись. Спустя жалкие сутки я осознаю, что вперлись, и еще как. Сомнения продолжают меня одолевать, но где-то на заднем плане уже тикает настойчивое «надо». Знаю, во что это «надо» обычно выливается, а все равно упрямлюсь. Почему? Потому что, как уже сказал выше, ссу. Мне бы сейчас знак от вселенной, который бы разложил мне по полочкам все, что меня ждет впереди, если я приму то или иное решение. Пока что у меня не выходит просчитать возможные последствия. И это меня жутко пугает. Как жить, не зная, что тебя ждет впереди? Научите. Я не умею.

В связи с утренним воскрешением, я непривычно неповоротлив и медлителен. И кусок в горло не лезет. Залив в себя чашку кипяточного чая, выхожу на лестничную площадку и сталкиваюсь с таким же заспанным недовольным взглядом, каким обладаю сам.

— Доброе утро, Алиса, — киваю я соседке из квартиры напротив.

— Да ты, на хуй, шутишь, — выдыхает она в ответ низким, сочным голосом. Неподготовленный человек мог бы решить, будто Алиса груба, но я-то знаю, что она за человек на самом деле. Алисе около сорока пяти. О точном возрасте не осведомлен, знаю лишь, что девочка она взрослая. Никогда не была замужем. Детей нет. Высокая. Спортивная. И всегда злющая, как черт. Взгляд Алисы не только остановит на скаку коня, но и заставит этого коня добровольно пойти на колбасу, лишь бы не пересекаться с ней глазами. Так, во всяком случае, кажется на первый взгляд. Но вот что забавно: когда мне потребовалась помощь, откликнулась она одна. Понимаете, о чем я? Ни мои друзья (хотя чего ждать от этих оболтусов). Ни мои тренеры (у них соревнования были на носу, а я оказался списан со счетов, как не подлежащая восстановлению тачка после лобового столкновения с фурой). Ни дальние родственники (Но их ни в чем не виню. Годами не общались, и тут я вдруг выпрыгнул, как хуй из табакерки. Здрасьте-досвидасьте). Алиса — подруга моей матери, хотя вместе они всегда смотрелись странновато. Моя мама — полненькая, низенькая, заводная, всегда пахнущая ванилином и корицей душа компании с улыбкой до ушей. Алиса мрачная, как утро понедельника в плацкарте у туалета. Всегда недовольная. Всегда раздраженная. Всегда на всякий случай готова к высосанному из пальца срачу. Ты только покосился, а она уже разрабатывает варианты, как бы покрасивее дать тебе словесных пиздюлей, чтобы неповадно было. Выглядит при этом Алиса моложе сверстниц. Утверждает, что дело в отсутствии мужика.

— Некому пить из меня кровь! — уверенно заявляет она каждый раз.

Мы никогда это не обсуждали, но я предполагаю, что мужики у Алисы имелись. И каждый из них оказался так себе опытом. Так что она намеренно сохраняет одиночество во имя здоровой нервной системы. Других соседок ее спокойная жизнь почти возмущает. Как это без детей? Как это без мужа? Какая безответственность! Не познать ей женского счастья! Чаще всех болтает об этом Валя с третьего этажа, у которой муж-алкаш, который пиздит ее на завтрак, обед и ужин, и двое детей, на которых сперва хуй клала она, а теперь его же они кладут на мать. Я бы еще понял, если бы про женское счастье рассуждала дама с последнего этажа, вот там реально классная семья. Они друг за друга горой, это видно. Но дама с последнего этажа не считает нужным лезть в чужую жизнь, зато Валентина разливается соловьем о женском счастье с таким видом, будто сама давно его познала. Ага, как же.

Я столько раз наблюдал это сотрясение воздуха, что начинаю понимать, почему Алиса чуть что тут же берется на всех рычать. Ее явно заебали сторонние люди с ворохом надуманных выводов и непрошенных советов. Бабушки у подъезда не лучше: увидят Алису и давай ее жалеть. При этом у моей соседки появляется такое выражение лица, что я готов начать жалеть старушек, если при очередной беседе с ними Алиса таки перешагнет через блок воспитания и выскажет им, куда им следует засунуть свою жалость.

— Естественно, шучу. Я одной ногой в могиле, — с радостью делюсь я с Алисой истинными эмоциями.

— Ой, не пизди. Ни синяков под глазами, ни отеков, — фыркает в ответ соседка. Вообще-то, и у нее на лице я не наблюдаю ни синяков, ни отеков. Нынешняя косметология творит чудеса. Алиса выглядит ахуительно, так что у меня не остается сомнений — одиночество она выбирает намеренно. А решила бы найти себе пару, так желающие тут же нарисовались бы у ее дверей с цветами.

— Сильно спешишь? — внезапно задает она вопрос.

— Подбросить успею, — легко я читаю ее намерения. Прошлым вечером место, на котором обычно паркуется Алиса, оказалось свободным, а значит, ее иномарка вновь в ремонте.

— Отлично, — кивает она, запирая дверь.

— Только не надо мне больше деньги переводить, хорошо? — почти умоляю я.

— Попизди мне тут, — ворчит Алиса.

Как-то к ней подошла бабулечка, что живет этажом ниже. Так-то она человек хороший, но с возрастом взялась вредничать и цепляться к другим жильцам с разными претензиями. Помню, я когда только вернулся домой после реабилитации, первое, что услышал от этой бабки: «Явился — не запылился. Где шлялся столько времени? О родителях подумал, а?» Сейчас-то понимаю, мелочь. А тогда... Тогда я люто захотел эту несчастную, больную бабульку ударить. Потом мне за это желание было очень стыдно. В мое оправдание заявляю, что мне тогда было максимально ебано.

Так вот, эта старушка всегда знает, как побольнее подзудить под руку. Как-то, услышав грубую речь Алисы, она взялась распекать соседку за то, что ее, треклятую матершинницу, никто замуж не возьмет. И вообще: «Ты же женщина, а позволяешь себе подобные выражения! Тебе не стыдно?»

Ответ Алисы тогда убил.

— Я не женщина. Я главный бухгалтер. Если бы не матершина, меня бы уже увезли на скорой с инсультом. Так что, Клавдия Васильевна, идите, куда шли, и со мной не разговаривайте. Мне мое здоровье важнее вашего комфорта.

Еще месяц затем бабушки у подъезда обсуждали профурсетскую натуру Алисы из квартиры 101.

Может, Алиса грубая и прямолинейная, как лом, зато щедрая. Каждый раз, когда я ее куда-то подвожу, она кидает мне на карту косарь. Я в ответ не раз пытался вернуть деньги, но в Алису в этот момент вселяются такие бесы, что мои пальцы невольно уходят от кнопок банковского приложения. То есть, может, моя соседка и крепка на слово, но человек она на самом деле душевный, волнующийся и всегда готовый прийти на помощь. Не знаю, почему этого не замечают другие. Или не хотят замечать?

Возможно, у меня к Алисе особое отношение еще и потому, что она знает о моей ориентации. Признался я ей в своих предпочтениях все в тот же ебаный период. Это была не смелость, не подумайте. И не то чтобы мы с соседкой были в супердоверительных отношениях. Просто на тот момент терять мне было фактически нечего. Посрать на будущее, которого нет. Так я рассуждал. А Алиса, к ее чести, не взялась меня осуждать или избегать.

— Не повезло, — только и сказала она мне в ответ на откровение.

— Не повезло? Почему?

— Ты нынешних мужиков видел? По большей части ебанаты. Пока нормального найдешь, сдохнешь, — заявила она тогда. — Так что предпочитать мужиков — то еще невезение. Это я тебе говорю, как человек, предпочитающий мужскую компанию, — выдохнула она, а затем заржала как конь. Я не шучу. Реально как конь. Более того, если Алиса, не дай боже, смотрит что-то смешное, знает об этом весь дом, такой стоит гогот.

Мы вместе спускаемся на первый этаж. Алиса зажимает в зубах сигарету еще до того, как мы выходим на улицу. Бабушка с первого этажа, заметив это, хмурится. В семь утра она гуляет со своей маленькой беспородной собачонкой. Собачка голосистая и срет, где ни попади, а бабушка не считает нужным убирать за ней, потому что все эти пакетики для собачьего говна — от лукавого. Ее куда больше интересует Алиса с, на минуточку, незажжённой сигаретой. Бабушка начинает с утра пораньше мучить Алису тем, что из-за запаха сигарет старушке плохо, что Алиса — бессовестная, а шлифует свои претензии заявлением, что: «Вот был бы мужик, себе бы такого не позволяла». Алиса в ответ закатывает глаза с таким усердием, что наверняка в какой-то момент мельком видит собственный мозг.

— Если через пятнадцать лет стану такой же, разрешаю тебе пристрелить меня, — фыркает она, деловито усаживаясь в мою ледяную машину.

— Я не сяду в тюрьму лишь для того, чтобы ты не мучила весь двор своими капризами, — смеюсь я.

— Я заплачу, — уверяет меня Алиса. — Так что так сразу не отказывайся.

Пока греется машина, мы перебрасываемся парой незначительных фраз. Я, как обычно, спрашиваю, как у Алисы дела на работе. Она, как обычно, лаконично отвечает «Жопа». Я, как обычно, смеюсь. Она, как обычно, одаривает меня в ответ мрачным взглядом главного бухгалтера, которому следующие восемь часов придется орать на всё и всех. Благодаря ей словосочетание «главный бухгалтер» у меня ассоциируется с большими деньгами (Алиса хорошо зарабатывает) и большими нервами, с которыми может справиться только такой кремень, как Алиса.

— А у тебя что нового? — спрашивает соседка, когда мы уже двигаемся с места. И я не знаю, что на меня находит, но внезапно рассказываю ей про Борю и поцелуй. Некоторое время она молча обдумывает услышанное.

— Так а я не поняла, в чем проблема? — наконец вопрошает она.

— Ну как же... — теряюсь я. — Стоит ли ввязываться? Вот если бы я на все сто процентов знал, что выгорит...

— Мы сейчас про любовь говорим? Или про инвестиции? — деловито осведомляется Алиса. — Впрочем, ни там — ни там стопроцентных гарантий тебе никто не даст. Так что эту детскую бредятину из головы смело выкидывай, — отмахивается Алиса, не щадя моих чувств. — Риск будет всегда. Он играет роль клея, понял? Так что не надо гарантий. Ты мне просто скажи: он тебе нравится или нет?

— Нравится.

— И ты ему нравишься. Не вижу, блядь, проблем, — разводит Алиса руками.

— Говорит человек, который избегает любого рода отношения, — усмехаюсь я.

— Нет, погоди, — качает она головой. Темные длинные волосы, уложенные в крупные волны на концах, красиво блестят в свете фар проезжающих мимо машин. Длинные темно-бордовые вампирские ногти настолько острые, что, мне кажется, при желании Алиса могла бы выковырять ими мои глаза.

— Я не встречаюсь с мужиками, потому что по большей части мое окружение мне противно. Понимаешь, к своим годам я научилась безошибочно определять, кто есть кто. Меня сложно очаровать на пустом месте, а значит, мне сложно понравиться. Но я тебя уверяю, появись в моей жизни человек, который бы действительно пришелся мне по вкусу, и я бы медлить не стала. А что тебя останавливает, я не совсем понимаю.

— Ну как же... — бормочу я себе под нос. — Работа... График... Деньги...

Алиса поглядывает на меня с прищуром.

— Всех денег не заработаешь, милый мой. Работа мечты только еще ждет тебя впереди. Что же касается графика... Он должен быть гибким. Графику, в который не вписан форс-мажор планетарного масштаба, грош цена, — заверяет меня Алиса. — Моя работа научила меня тому, что, даже если все идет по плану, очко на всякий случай следует держать в напряжении, - при этом она пытается сжать кулак, чтобы продемонстрировать то самое напряженное очко. Острые когти мешают ей превратить свою руку в демонстрационный материал.

Я смеюсь ее напутствию, но не тороплюсь давать ответ, и тогда она берется за тяжелую артиллерию.

— А что на сей счет думает этот твой Леха? — спрашивает она, кивая на потертый наушник у меня в ухе.

— Леха? — не верю я своим ушам. — Вот уж с кем об отношениях беседовать бессмысленно.

— Если так подумать, я тоже кандидатура так себе.

— Ты самый мудрый человек из всего моего окружения, — возражаю я.

— Уверен? Тогда с окружением тебе не повезло. Клавдия Васильевна недавно застала меня за руганью по телефону и заявила, что такому быдлу, как я, не место в нашем подъезде высокой культуры.

— А давно у нас такой подъезд?

— С первых дней ее маразма.

— Так она сама ругается на свою собаку так, что у меня уши вянут.

— Ты не понимаешь. Это другое! — конский смех Алисы сотрясает мою машину. К счастью, мы уже подъезжаем к зданию компании, в которой трудится соседка, а то боюсь, как бы ее смех не расшатал болты на колесах.

— Спасибо, — кидает она, выпархивая из машины. Она захлопывает дверь, но почти тут же распахивает ее вновь.

— Если пацан реально тебе нравится, не просри его ради работы и денег. Ничто из этого не стоит родного человека. Окей? — вопрошает она.

— Окей, — киваю я. — Не кидай денег, — торопливо добавляю я. Алиса шагает к входу. Через полминуты мне на карточку прилетает косарь. Да что же за упрямая женщина?! Просил же!

Смахиваю сообщение о пополнении карточки и открываю диалог с Борей. Я размышляю, с чего бы начать разговор, но вовремя замечаю, что под именем Воробьева появляется индикатор набора текста. Что ж, видимо, не я один решил не тянуть кота за яйца.

Боря

Вова, Арсен, Павел, храни вас Бог в прохладном, темном месте. Уже час пытаюсь родить сообщение Орлову, но каждый вариант хуже предыдущего. Ну почему я полез целоваться к нему именно позавчера? Почему не сегодня? А лучше завтра? Или даже через неделю? Нет, следовало лезть к нему не раньше, чем пройдет студвесна!

Вчера написать про необходимость помощи Орлова я так и не сумел. Все мои попытки извергнуть нечто вразумительное в конвульсиях сдохли. Оставил я это дело на утро, уверенный, что на свежую голову придумаю что-то удобоваримое. Десять раз, блядь. Сижу, дурею с ереси, которую печатают мои пальцы.

Григорий Орлов: Доброе утро.

Неожиданное пробуждение чата, который я гипнотизирую уже сутки, заставляет меня не то что вздрогнуть, но выронить из рук телефон. Пара началась двадцать минут назад. Преподаватель, которому на вид лет двести, картавит себе под нос лекцию, которую не разбирают даже ребята с первых парт. Мы же с Элькой и вовсе слышим сплошной белый шум. Все лучше, чем преподавательница, которая придет на третьей паре. Она обычно вещает на такой частоте, что её понимают исключительно летучие мыши и, возможно, пара пылевых клещей в углу аудитории.

Подруга ковыряется на маркетплейсах, выбирая себе короткую юбку, от которой Азимов должен спятить, послать на хер любые соревнования и тут же позвать ее замуж. Я же срусь сразу в пяти чатах по различным направлениям студвесны и при этом пытаюсь написать Орлову опус о необходимости поездки за деталями для театральной херни, минуя разговор о поцелуе.

Григорий Орлов: Мессенджер показывает, будто бы уже минимум час ты что-то мне пишешь. И, честно говоря, меня это начинает слегка пугать. Если ты строчишь что-то вроде оды или реквиема, пожалуйста, прекрати.

Ха-ха. Обоссаться как смешно.

Ха-ха-ха... ладно, смешно на полшишечки.

Григорий Орлов: Насчет случившегося...

Борис Воробьев: Сейчас есть дела поважнее! — поспешно строчу я, стараясь не замечать, как дрожат мои пальцы.

Борис Воробьев: Послушай, мы обязательно обсудим тот факт, что я тебя засосал. Но сперва Вове, Арсену и Паше пиздец как нужна твоя помощь!

Я надеюсь, что Орлов не посчитает, будто бы мне насрать на все, кроме студвесны.

Григорий Орлов: А кто это?

Борис Воробьев: Очумелые ручки, чье детище мы тащили с тобой в актовый зал.

Григорий Орлов: А-а-а! Понял. Окей, сегодня днем есть время. Удобно?

Сердце колотится так, что, кажется, я вот-вот его выблюю. Серьезно, нормально ли чувствовать пульс горлом? И почему именно горлом? И зачем я написал «засосал»? Почему не «поцеловал»?! Сука, что со мной не так?

Я пишу Очумелым ручкам и получаю радостный положительный ответ.

Борис Воробьев: Да, сегодня удобно. Встретимся после четвертой пары у парковки?

Григорий Орлов: Давай.

Борис Воробьев: Тогда, договорились.

Григорий Орлов: Ок.

Чат затихает. Я смотрю на наш диалог, и меня вымораживаю я сам. Как я мог слить разговор о поцелуе и выставить вперед сраную студвесну, которая достала меня хуже горькой редьки?! Я ведь сам бывал в таких ситуациях, когда сперва другой человек что-то творил, а затем брался делать вид, будто это что-то не очень-то и важно или вообще ничего не значит. У-у-у, сука. Ненавижу, когда так делают!

Откладываю телефон в сторону, нервно тру переносицу. Что за мрак?! Беру телефон обратно в руки.

Борис Воробьев: Ладно, я отказываюсь тратить время на хуету. Понимаю, что нужен живой разговор. Но скажу прямо, без прикрас.

Борис Воробьев: Ты мне нравишься.

Борис Воробьев: И меня это бесит.

Борис Воробьев: Я полез к тебе целоваться, и мне понравилось.

Борис Воробьев: Это меня тоже бесит.

Некоторое время Орлов хранит молчание. Я уже начинаю нервничать, когда наконец-то приходит ответ.

Григорий Орлов: Ты мне тоже нравишься.

Котятки, у меня появился Бусти :) Там главы выходят на пару недель раньше :) Заглядывайте! (ссылка в моем профиле)❤️✨