Транссибирская магистраль

Боря

Если в какой-то момент в новостных сводках вы прочитаете про некоего Бориса Воробьева — страшного преступника, хладнокровно убившего троих человек — прошу понять и простить. Уверяю: убийства произойдут исключительно за дело, и присяжные меня оправдают. Прямо сейчас я в шаге от суда, но все еще держусь, наблюдая за трио очумелых ручек и лишь слегка трясясь от гнева — примерно как чайник, которому не дают закипеть.

Почему-то я решил, что мы с этими гениями поедем в какой-нибудь приличный, но забытый богом магазинчик на краю галактики, где продается все и за копейки. Ну, может, не сильно приличный, но в нем хотя бы имеется крыша и кассир. Но место, в которое они заставили нас с Орловым прикатить, выглядит как нечто на границе между вселенной и моим нервным срывом. Предметы здесь настолько дешевые, что я не побоялся бы наречь их бесплатными. А точнее — брошенными. Потому что это свалка. Самая настоящая, мать ее, свалка.

— Оглашаю список необходимого! — горланит бедный Павел с видом полководца перед решающей битвой за мусор, раздавая всем широкие пакеты из Ozon и Wildberries. Я некоторое время смотрю на пакет в своей руке. Потом на Павла. Потом снова на пакет. Думаю, эти пластиковые атрибуты для того, чтобы нас было видно издалека — мол, вот идут серьезные люди по серьезным делам, и не важно, что дела эти происходят на помойке. Если позориться, то с гордо поднятой головой и яркими пакетами из маркетплейсов. У Арсена и Вовы при этом такие сосредоточенные лица, будто они на разведывательной операции государственной важности, а не роются в чужом барахле. В надежде получить хоть какую-то поддержку, перевожу взгляд на Орлова и с искренним облегчением замечаю на его — кстати, весьма привлекательном — лице кристально чистый ахуй. Слава яйцам, я не единственный душнила на этом празднике жизни. Имеется здесь родственная душа.

Бедный Павел перечисляет необходимые детали. Я пропускаю его инструктаж мимо ушей, потому что никакими поисками заниматься не собираюсь. Я здесь скорее в роли духовной поддержки. Или заложника. Грань тонкая.

— Всем всё ясно? — заканчивает Павел свой монолог с интонацией учителя, который устал, но еще не сломлен.

— Я туда не полезу, — отвечаю ему я.

И — вот это поворот — ровно то же самое и ровно в ту же секунду выпаливает Орлов. Мы невольно переглядываемся. Пялимся друг на друга страшно длинную секунду — такую, в которую при желании можно было бы уместить небольшую философскую беседу. Затем оба отводим глаза, еле сдерживая улыбки.

— Почему?! — лупит на нас глаза бедный Павел с таким видом, будто позвал нас на роскошную яхту с живой музыкой и дорогущим фуршетом, а мы, неблагодарные скоты, воротим носы.

— Как минимум, потому что это небезопасно? — отвечает Орлов вопросом на вопрос, и интонация у него такая, будто он объясняет очевидное человеку, который только вчера открыл для себя концепцию гравитации.

Мы стоим посреди несанкционированной городской свалки, каким-то образом стихийно сформировавшейся на самом краю города — там, где асфальт окончательно сдается и начинается дикая природа вперемешку с ржавым металлоломом. Из плюсов: это не свалка обычного мусора. То есть здесь не валяются использованные прокладки, яичная скорлупа, подгузники и протухшие кабачки. Это — свалка железа. Вокруг скелеты когда-то гонявших по дорогам машин, ржавые микроволновки, холодильники без дверей, настольные лампы и телевизоры в форме куба — свидетели эпохи, когда телек весил столько же, сколько небольшой холодильник. Все это частично сковано наледью и припорошено недавно выпавшим снегом, отчего выглядит почти художественно. Почти. А еще здесь невъебенный дубарь: вокруг поля, по которым ледяной ветер гуляет так, что при каждом новом порыве мне приходится прилагать реальные усилия, чтобы устоять на ногах. Ветер, судя по всему, здесь живет на постоянной основе и гостей не жалует.

Трио гениев поглядывают на нас с Орловым неодобрительно — мол, неженки — но на плотном изучении свалки не настаивают. Перекинувшись парой фраз, они рассредоточиваются по мусорным залежам: берутся заглядывать в древние пылесосы, ковыряются отверткой в сгоревшем чайнике, роются в горе мультиварок с видом опытных археологов, нашедших Трою. У меня закрадывается мысль, что этой свалкой кто-то, так скажем, руководит. Вряд ли все так четко разделилось бы по кучкам само по себе, если бы машины просто сбрасывали сюда всякий хлам. Нет, здесь явно есть своя система. Свой невидимый куратор. Директор помойки, если угодно. И этот человек (или группа людей) не обрадуется, обнаружив нас здесь.

— А вы точно уверены, что все эти сокровища никому не принадлежат? — уточняю я на всякий случай, потому что перспектива объяснять полиции, что я делаю на чужой свалке с пакетом из Wildberries, меня не вдохновляет.

— Да мы тут не первый год «прибарахляемся», — отмахивается бедный Павел, если честно, вообще не улучшая ситуацию. Скорее даже ухудшая. Я открываю рот, чтобы развить эту тему, но прикусываю язык: я успел промерзнуть до костей, и лишние дискуссии — последнее, на что у меня есть ресурс. Чем скорее эти оболтусы найдут все необходимое, тем скорее я окажусь в тепле.

— Замерз? — подает голос Орлов, едва трио отходит от нас на достаточное расстояние.

Вздрагиваю, запоздало осознавая свою ошибку. Блядь. Я еще не готов оставаться с Орловым наедине! Моя импульсивность когда-нибудь заведет меня в могилу! Я понимаю, что годами ходить вокруг да около — не вариант. Но и так сразу признаваться тоже было маленько не к месту. Я все еще не решил, что делать с этими чувствами, а уже умудрился разболтать о них человеку, который должен был узнать столь щепетильную информацию одним из последних. Ну, или предпоследних. Хорошо, допустим, в первой пятерке — но точно не прямо сейчас!

— Неебически холодно, — выдыхаю я, стуча зубами.

— Можем погреться в машине, — кивает Орлов на свою Ладу Весту, стоящую неподалеку с видом единственного нормального предмета в радиусе километра.

Чувствую, как кровь мгновенно приливает к щекам в таком количестве, что мое лицо резко опаляет жаром — и это при минусовой температуре, что само по себе достижение.

— Грейся один, — огрызаюсь я и шагаю вглубь свалки с максимально независимым видом. Нет. Вы это слышали?! Погреться, блядь. В машине, блядь. Вдвоем, блядь. Какого хрена он себе позволяет?!

Правда, через минуту меня отпускает, и я с нарастающим ужасом осознаю, что Орлов, возможно, имел в виду именно погреться. Буквально. Физически. Потому что холодно. Ничего пошлого — элементарная терморегуляция. Ни хрена себе меня клинануло. Погреться в машине действительно бы не помешало, но идти на попятную теперь стремно, потому что в этом случае придется объяснять Орлову, что я путем нехитрых умозаключений нашел в его предложении подтекст, которого там, скорее всего, не было. А найдя его, я страшно смутился и именно поэтому разозлился. Это объяснение меня не красит. Совсем.

Впериваю взгляд в треснутый монитор с таким видом, будто ничего интереснее в жизни не видывал. Монитор, к слову, не отвечает взаимностью. Орлов на мой сухой ответ никак не реагирует, лишь берет с меня пример и тоже начинает бродить между горами металлолома. Украдкой наблюдаю за ним ровно до момента, пока меня не вырывает из роли сталкера нытье бедного Павла: тот заявляет, что не может найти «ту штуку», которая страсть как им нужна. Сообщив мне об этом с выражением человека, потерявшего смысл жизни, он ныряет обратно в горы барахла. Пока я пытаюсь понять, что это было, за нытье берется Вова, а Арсен с большим удовольствием его поддерживает. То есть они роются в мусоре и при этом еще умудряются ныть — одновременно, слаженно, почти гармонично. Я понимаю, что это у них своего рода медитативный ритуал, который настраивает на нужный поисковый лад. Своеобразная мантра мусорщика.

Все, что от меня требуется — это в ответ на их причитания заверять их, что они со всем справятся. Казалось бы, несложно. Но сегодня и эта задача оказывается мне не по зубам.

— Сука! — в какой-то момент выдыхаю, и пространство слегка вздрагивает. — У вас то конь устал, то хуй не встал! Вы либо находите все необходимое в следующие полчаса, либо мы нахуй съебываем отсюда раз и навсегда! — ору я, давая понять, что энергию лучше тратить на поиски, а не на звуковое сопровождение в форме хныканья.

— Если мы уедем без деталей, то как же нам быть? — лупит на меня глаза Арсен с неприкрытым экзистенциальным ужасом — как будто я только что предложил ему отказаться от кислорода.

— Будете лепить их из папье-маше! — рычу я в ответ.

Ох уж эти творческие люди. Им в голову пришла идея, и они готовы на алтарь ее реализации положить что угодно, включая мою психику. Ничего-ничего, я им помогу с помощью вдохновляющего подсрачника. Педагогический метод старый, зато рабочий.

Трио деятелей берется метаться по помойке с удвоенной энергией, пока я нервно стучу ногой по промерзшей земле и пытаюсь не думать о горячем чае.

— А ты неплохой лидер, — слышу я за спиной.

— С чего вдруг такие мысли? — удивляюсь я, оборачиваясь.

— Ну... ты с ними в нужной степени строг и в нужной степени понимающий, — продолжает Орлов льстить мне. Я хмурюсь с видом человека, которому комплименты безразличны. Это, разумеется, ложь. Глубоко в душе я растекаюсь лужей от удовольствия. На самом деле я пиздец как падок на комплименты, но стараюсь это не палить — иначе люди начнут пользоваться. Говорят, девушки любят ушами. За них не скажу, а вот я от пары нужных слов в нужное время могу порхать на дофамине неделями, как шар на гелии.

— Хороший лидер — это человек, который умеет распределять задачи, не участвуя в их исполнении. Комиссаров — великолепный лидер. А я — хуета, которой приходится бегать между командами и все контролировать, потому что у меня примерно ноль доверия к людям и их ответственности. То есть я слишком тревожный и навязчивый, — заявляю я с видом человека, который сделал этот вывод давно и смирился с ним.

— Ты путаешь лидера с руководителем. Руководитель управляет. Лидер вдохновляет. Именно этим ты и занимаешься. Вдохновляешь, — парирует Орлов.

— Думаешь, прямо сейчас, наорав на них, я дал им толчок для творчества? Очень в этом сомневаюсь, — морщусь я.

— Думаю, у тебя искаженное восприятие себя, — спокойно продолжает Орлов, и в его голосе нет ни капли осуждения — просто констатация факта, как прогноз погоды.

— И кто же в этом виноват? — выпаливаю я — и только потом соображаю, что это было... лишним. Орлов не меняется в лице, не злится, не пытается оправдаться. Но взгляд его будто бы пустеет. Всего на секунду — короткую, как укол — но я легко улавливаю изменение. Тишина между нами вдруг приобретает вес.

Сука. Для человека, собирающегося замутить с этим парнем, я веду себя образцово-показательно в худшем смысле этого слова.

— Извини... Это я... Не стоило... — выдавливаю из себя рваные бессвязные фразы, готовый провалиться сквозь промерзшую землю куда-нибудь в теплый ад.

Нет уж, господин Воробьев, вы либо крестик снимите, либо трусы наденьте. Раз уж решил клинья к Орлову подбивать — оставь обиды в прошлом. А если обиды слишком свежи, нехуй лезть к нему целоваться. Терпеть не могу людей, которые в отношениях постоянно что-то припоминают партнеру. Считаю это дикостью и глупостью. Тем паршивее осознавать, что я сам, оказывается, припоминала восьмидесятого уровня — финальный босс жанра. О сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух, и все они, как правило, неприятные.

— Почему же не стоило? — голос Гриши звучит ровно, почти ласково. — Это ведь правда, — спокойно продолжает он. Просто. Без надрыва.

— Правду принято преподносить в тактичной упаковке. Я же...

— Мне ты можешь говорить неприглядную правду такой, какая она есть, — отвечает Орлов, и на губах у него появляется легкая улыбка. Она мне почему-то кажется грустной — такой, за которой прячется что-то, о чем он не говорит вслух.

— Я крепкий парень, — заверяет он.

Мне становится не по себе. Почему-то «крепкий парень» в его исполнении звучит не как похвальба, а как привычка.

— И все же... — слабо протестую я.

— Какой смысл строить отношения с человеком, который свои мысли будет прятать за высокопарными речами? — продолжает он, глядя куда-то мимо меня, на ржавые скелеты машин. — Я бы предпочел быть уверенным: если я в какой-то момент скачусь к амплуа мрази, разожрусь до предынфарктного состояния или возьмусь прикладываться к бутылке — моя пара не постесняется вставить мне пизды.

Я некоторое время перевариваю услышанное.

А мы тут уже отношения строим? Не бери на себя слишком много, Орлов!

— Вставить пизды — это я могу, — киваю я с максимально компетентным видом.

— Вот и чудесно, — подмигивает мне Орлов, после чего переключается на свалку — как будто мы только что обсуждали погоду, а не архитектуру будущих отношений. Разговор окончен. Все, занавес, следующая сцена.

Я еще некоторое время стою и пытаюсь понять: это мы сейчас флиртовали? Ругались? Заключали контракт? Может, кто-нибудь снаружи подскажет — потому что изнутри ситуация совершенно нечитаемая.

Ежась от холода, беру пример с остальных и тоже начинаю бродить по свалке. Она наводит на меня тихую тоску. В основном здесь техника, но попадаются и редкие предметы быта: мешок старых игрушек — в них когда-то кто-то играл, и вот они здесь; набор частично битой посуды с нарисованными цветочками; стопка пожелтевших постеров с чьими-то давно забытыми кумирами. Старый рваный чемодан, из приоткрытого замка которого торчит черно-белая фотография. Я невольно подхожу ближе, приседаю, вытягиваю снимок. На нем улыбающиеся люди. Судя по одежде — снимок сделали лет сорок назад. Все, скорее всего, уже мертвы.

На меня резко нападает ощущение собственной смертности — не впервые, кстати, но каждый раз как в первый. Я прекрасно знаю, что умру. Это знают все. Но большинство живет так, будто искренне верит в свое бессмертие — в то, что времени еще завались, что все задуманное они успеют. А потом моргают — и с ужасом обнаруживают, что им уже восемьдесят, и запланированное не реализовано даже наполовину. Конечно, есть и другой тип людей — те, кто осознал конечность бытия и живет на полную. Впрочем, и они в какой-то момент проснутся стариками и поймут, что много не успели. Я же болтаюсь где-то посередине: знаю, что все может оборваться в любой момент, но все равно не тороплюсь поднимать жопу и вершить великие дела. Раздаю подсрачники другим, а себя расшевелить не получается. Может, Орлов сможет меня встряхнуть? Его признание во взаимности меня однозначно взбудоражило — это факт.

— Ого, какая тачка! — искренний возглас Орлова возвращает меня в реальность. Оборачиваюсь: Гриша, как ребенок, наворачивает круги вокруг машины без колес — покоцанной, с битыми окнами, с корпусом цвета «когда-то был зеленым». Орлов смотрит на нее с таким восхищением, с каким обычно взирают на произведение искусства. Подхожу ближе и оглядываю находку с нескрываемым скептицизмом.

— Да уж, тачка хоть куда, — выдыхаю я с иронией.

— Ты не понимаешь, — качает Орлов головой с интонацией человека, которого окружают варвары. — Это же Mitsubishi Eclipse 1995 года! — он аж всплескивает руками. За все время нашего общения я впервые вижу у него настолько яркие, почти детские эмоции. Это... неожиданно приятно.

— И? — все еще не понимаю я его восторга.

— Да еще и зеленая!

— И? — повторяю я с тем же терпеливым недоумением.

— Такую машину Брайан убил в первом Форсаже! — выпаливает Орлов тоном человека, сообщающего о явлении исторической значимости.

— Форсаж — это вот эти сто фильмов про чуваков, которые водят машины так лихо, что почти супергерои? — уточняю я.

— Именно! — обрадованно кивает Орлов и, не теряя времени, плюхается на рваное сиденье водителя, хватается за треснутый руль и смотрит вперед — туда, где у нормальной машины было бы лобовое стекло. Я мог бы сказать, что фильмы мне показались проходными. Но вовремя себя останавливаю. Критиковать чужие вкусы — это самое мерзкое, что можно сделать в такой момент. То, что мне что-то не нравится — не повод обесценивать то, что важно Орлову, или, и того хуже, заставлять его оправдываться за свою любовь. О вкусах не спорят, верно же? Я знаю, каково это, когда твои увлечения смешивают с грязью, а потом, когда ты на грубость отвечаешь грубостью, хлопают наивными глазками и вопрошают: «А что я такого сказал?». Что-то ты явно сказал не то, раз собеседник хочет послать тебя нахуй, мудак ты обсосанный. Не трогай то, что имеет для меня значение, и будет тебе счастье. А пока ты поливаешь говном самое дорогое, на уважение не рассчитывай. На человеческое отношение, тем более. У меня в голове я предпочитаю таких собеседников хоронить. С глаз долой, из сердца вон. Короче, уподобляться подобным экземплярам не желаю.

Орлов такой счастливый на этом ржавом корыте, что я невольно улыбаюсь. Он замечает это и выдает шутливое:

— Прокатить?

При этом одну руку он кладет себе на колено. Мой воспаленный мозг, натренированный на подтексты, интерпретирует фразу раньше, чем успевает включиться здравый смысл.

— А ты не охуел? — выпаливаю я с искренним возмущением.

Орлов сначала теряется. Потом недоумевает. А затем его настигает озарение.

— На машине, Борь, — объясняет он терпеливо. — На машине прокатить. Не на члене, блядь, озабоченное ты создание! — выдыхает он, после чего начинает гоготать. Громко, искренне, запрокинув голову. Ржет, как конь, которому наконец рассказали отличный анекдот.

Я краснею так, что мог бы обогреть всю свалку в радиусе пяти метров. Второй проеб за двадцать минут. Блестящий результат. Надо срочно исправляться — и я, не придумав ничего лучше, выпаливаю:

— Вот именно!

Орлов резко перестает смеяться. Я замолкаю. Мы оба пытаемся понять, что я только что имел в виду. Ни у кого из нас не получается.

Помогите. Я чувствую себя глупым влюбленным пятиклашкой!!!

— В пизду! — торжественно оглашаю я следующую гениальную мысль, после чего разворачиваюсь на каблуках и почти бегу прочь от Орлова — туда, где меня не знают, не видели и ни о чем не спрашивают.

За спиной раздается вторая волна смеха.

Твою мать, ну что за стыдобища.