Транссибирская магистраль

Гриша

Если Минская пыталась своим поведением вывести меня из равновесия, то у меня для нее плохие новости. Она даже не в сотне самых противных клиентов, которые когда-либо оказывались у меня на пути. Был чувак, который напился, разбил бутылку вина о собственную голову, а затем, истекая кровью, угрожал порезать меня «розочкой». Вот тогда мое очко заиграло громче, чем самобытные металлисты в местном барушнике. Еще была как-то молодая девушка в паре с мужем, будто бы вышедшим прямиком из газетной статьи девяностых. Мужик ее — этакий типичный приблатненный браток с лысой башкой и плечами такими широкими, что рядом с ним я чувствовал себя изящной ланью (а на самом-то деле в большинстве своем я сам произвожу впечатление своеобразного быдла современности, а никак не утонченной интеллигенции). Прикиньте, какая там была харя, если я на ее фоне казался нежной Дюймовочкой! Короче, девчонка со мной флиртовала, пока ее муж тусил в туалете. Я ей отказал, так она своему благоверному нашептала, что я ее за жопу схватил. Браток мне тогда ребро сломал. И это я еще легко отделался. Еще был странный чувак, я предполагаю, не очень здоровый на голову, который решил сразу после ужина посрать. Вот только ему приспичило совершить сие деяние не в предназначенной для этого уборной, а прямо посреди зала. А выволакивали его я и мой коллега. Не буду вдаваться в подробности, скажу лишь, что в говне было все, что только было можно. И слушать-то это, наверное, смешно, а вот отмывать — не очень. Я вспоминаю эту историю без улыбки и с холодным потом на лбу!

Как понимаете, рядом с вышеперечисленными Минская даже не валялась. Тарелку разбила, да кинула пару язв. Детский сад «Ромашка».

Считаю ли я, что Катерина поступила некрасиво? Да, считаю. Но сильно ли это подпортило мне настроение? Если честно, мне насрать. К тому же я понимаю, откуда в данном случае ноги растут. Я возглавлял шайку юных упырей, которые держали в страхе весь наш поток. Ну как возглавлял... Со стороны могло показаться, будто бы я лидер малолетних подонков. Но я в то время не чувствовал себя главным. Я в тот момент сам жил в бесконечном страхе. Я просыпался по ночам с бешено колотящимся сердцем, потому что в кошмарах мои так называемые друзья узнавали, что я лишь притворяюсь, будто бы один из них. А на самом деле я в себе не уверен, во мне сидит ужас проигрыша, а еще я страшно стесняюсь девчонок. Позже, когда я осознал свое влечение к парням, этот страх усилился в разы. Я дергался от любой неоднозначной фразы, лез в драку с каждым, кто по моему мнению намекал на мою голубизну, и не терпел шуток с гомосексуальным подтекстом. Я походил на загнанного зверя, на губах у которого уже выступила кровавая пена, но он все еще продолжает прятаться за маской успешного успеха.

Только гляньте на Орлова! Карьера в большом теннисе ему обеспечена! Вы видели, какая у него подача?! Он дебютировал на Уимблдоне в семнадцать лет! Прямо как Мария Шарапова! Как же он чертовски хорош! И какое будущее его ждет!

Мое будущее — гора тарелок, которые прямо сейчас я перетаскиваю к мойке. Колено не ноет. Оно вопит. Вот вам и перспективы. Вот вам и карьера.

— Это что такое сейчас было? — обращается ко мне Жека, скуки ради жонглируя бутылками с лимонадом. Жека такой же приходящий работничек, как и я. Он старше меня года на два-три. Так же на хорошем счету у Сергея Федоровича. Вообще, он топовый бармен. Вроде бы даже побеждал в каких-то международных конкурсах. Так же, как и я, любитель поработать везде и сразу. Так же, как и я, предпочитает молчать о причинах. Так же, как и я, засматривается на парней. Правда, с таким же интересом он засматривается и на девушек. Я знаю, что он играет сразу за две команды. Он в курсе, что я предпочитаю компанию парней. Самое смешное, мы никогда этого не обсуждали, никогда не упоминали об этом вслух и никогда не пытались друг к другу подкатить. Мы просто оба знаем об ориентации друг друга, а также осознаем, что абсолютно друг другу не подходим. Жека как-то упоминал, что любит «заботиться», вести в паре. Он из тех мужиков из видосов, у которых жена никогда не поднимет больше килограмма, дети всегда будут одеты, обуты и получат самое лучшее, а на фоне всего этого он еще будет строить дом, дачу, разводить собак, ходить на рыбалку и при любом упоминании о том, что его жене следует идти на работу, ворчать, что его женщина сама решит, что для неё лучше, а остальным бы на этот счет закрыть рот и не высвечивать. Такая ответственность для него — не камень на шее, а высшая степень самоудовлетворения. Грубо говоря, для Жеки «все ради семьи» — его личное кредо. Я им восхищаюсь, но сам бы не смог жить ни как он сам, ни как его гипотетический партнер. Пара бы из нас вышла хреновая, потому что я бы не смог полностью положиться на другого человека и отпустить ситуацию. Я люблю всюду оставлять чуточку своего контроля. Но и полный контроль, которым грезит Жека, меня тяготит. Я не готов всю ответственность за свою и чужую жизнь волочить в одиночку. Видите, как я рассуждаю? «Волочить». Это уже показатель того, что я к такой жизни не готов. Жека это у себя в голове совершенно точно называет иначе.

— Привет из прошлого, — сквозь боль выдавливаю я вялую улыбку.

— Возьму на карандашик, — отвечает Жека, и я невольно прыскаю в кулак. Помимо прочих талантов, он обладает феноменальной памятью на говнистых людей. Но только на них. В нашей компании временных работников кроме меня и Жеки примерно с два десятка человек. Я за долгое время совместной работы на разных точках успел со всеми перезнакомиться и запомнить имя каждого. Жека — нет. Для него большинство коллег каждый раз кажутся новичками. А уж имена их для него что темный лес. Даже меня он называет то Григорий, то Георгий, то Глеб. Главное, что на букву «Г», а что там дальше... Жду тот прекрасный день, когда он окликнет меня говном.

Совсем по-другому работает избирательная память Жеки, когда дело доходит до странных посетителей.

— Я еще во время открытия понял, что день будет не из легких, — подтверждая мои рассуждения, делится со мной Жека. — Четвертым нашим гостем была та грымза, которая год назад в азиатском рестике... Ну я про тот, который хуй знает как назывался, но ты помнишь, да? У них еще были дурацкие фартуки с пандами!.. — ладная речь со скачущими мыслями — еще одна отличительная черта Жеки.

Что-то с пандами припоминаю.

— Вот эта грымза была в том ресторане. Она вылила на себя горячий чай и устроила скандал, потому что у нас якобы чайники неудобные. Потом еще грозила судом. Че дальше было, хуй знает, но на карандашик я ее взял.

— Блин, а я ведь помню ту женщину... Она сегодня была здесь?! Жуть... — я невольно передергиваю плечами. — Но та, что разбила тарелку, другая. Ее на карандаш не ставь, — прошу я, кивая на столик, за которым Бори и Катерины уже нет.

— Почему?

— У нее со мной личные счеты. Она недолюбливает меня по веским причинам. А так она вроде бы нормальная.

Жека смотрит на меня с прищуром.

— Нихуя. Адекватные люди личные вопросы решают тет-а-тет. А вся эта театральщина и попытка прилюдного унижения автоматом записывает ее в ебанутые. Так что тебе меня не переубедить. Сегодня у нее счеты с тобой, завтра с поваром, а послезавтра что? Она посрется с ковриком у входа? Нет уж. На карандашик. И не надо ее защищать. Свое чувство вины, каких бы масштабов оно ни было и из-за каких бы поступков ни появилось, оставляй при себе. Мне и своего говна хватает с головой!

Жека уходит, а я невольно улыбаюсь. Приятный парень. Умеет поддержать без лишней жалости. Мне такое по душе.

Я бы потоптался у мойки еще пару секунд, но работа не дремлет. Вопреки усиливающейся боли в колене, я отрабатываю свою смену и позволяю себе выдохнуть лишь в раздевалке. Обычно я стараюсь после окончания смены как можно скорее раствориться в воздухе, потому что не дай бог ты чуть засидишься, и именно в это время в ресторане произойдет ЧП вроде обосравшегося посетителя. Домой тебя, конечно же, не отпустят, а припрягут решать насущные проблемы. Да, за это доплатят, но я застряну на работе до глубокой ночи. Такое уже бывало и не раз! Но сегодня я не могу спешить чисто физически. Переодевшись в обычную одежду, я сижу на лавке минут десять. Колено, до того успевшее онеметь от боли, теперь при расслаблении берется пульсировать с новой силой. Дело не только в работе. Видимо, скоро надвигается очередной снегопад, потому что только перед осадками в колене моем проявляются такие острые вкручивающие ощущения. Мне очень не хочется прибегать к помощи, но сегодня явно не тот день, когда я могу позволить ее игнорировать. Встав на ноги и поморщившись, закидываю спортивную сумку с вещами на плечо, после чего взираю на своего помощника: черную матовую трость. Купил ее в аптеке по акции аж за шестьсот рублей. Леха, помнится, когда впервые меня с ней увидел, заявил, что я как Доктор Хаус. Не видел ни единой серии этого сериала, но верю на слово.

— Тебе еще надо сделать ебало поумнее и стать посаркастичнее, — помнится, руководил мной Леха. — И будет вообще заебца!

Для кого будет заебца и как именно это заебца проявит себя в моей жизни, Леха так и не объяснил. Возможно, заебца чисто для него любимого.

Я выглядываю из раздевалки, проверяю, чтобы никого не оказалось рядом, и только затем неуклюже ковыляю к служебному входу. Не надо, не тратьте силы на то, чтобы объяснить мне, что таких вещей, как трости, глупо стыдиться. Я и сам прекрасно понимаю это, но ничего не могу с собой поделать. Почему-то с тростью я кажусь себе неожиданно слабым и уязвимым. И мне это ощущение страшно не нравится.

Шагая к выходу, я не могу отделаться от ощущения, будто бы о чем-то забыл. Причем это что-то мне вроде бы даже поднимало настроение. Странно.

Распахиваю дверь, выхожу на свежий морозный воздух и замираю. Отшибленная память возвращается резко и без предупреждения, спровоцированная стоящим неподалеку Воробьевым. Я, вздрогнув, в легкой панике пытаюсь отвести трость за ногу, спрятать ее в полумраке зимней ночи, но сраные фонари сегодня не на моей стороне. Я вижу взгляд Бори, который моментально упирается в трость. Вижу, как лицо его еле заметно меняется. Вижу все эти метаморфозы, которые замечал в своих знакомых и до того, лишь они видели мою трость, и мне резко хочется зайти за дверь, спрятаться от этого взгляда и всей той волны воспоминаний, что тянутся из-за точно таких же взглядов из прошлого.

«Жаль тебя», — звучит далекое.

«Совсем не жаль», — возражаю я упрямо, сильнее сжимая пальцы на ручке трости. Нельзя убегать. Нельзя стыдиться. Следует идти только вперед. Не оборачиваясь. Эй! Слышишь. Даже не смей поворачивать назад!

Боря

Чем больше времени проходит, тем более дурацкой кажется моя затея. То есть вела себя как сволочь Катька, а прусь к одиннадцати вечера в ресторан я? Глупость несусветная. Да и почему это я должен просить прощение за поведение Минской? Ну... хотя бы, потому что сама Катя сейчас на это не способна. А я все еще верю, что у подруги временное помешательство. Что через недельку-другую она очнется от забытья и внезапно осознает, что поступила не по-людски. Тогда я смогу ее успокоить, сообщив, что поговорил с Орловым, и зла он на нее не держит. А если держит, то хотя бы появится тонкий мостик, благодаря которому когда-нибудь потом они смогут обговорить случившееся. Я этот мостик создам уже сейчас.

Уверенный, что поступаю правильно, возвращаюсь к ресторану ближе к одиннадцати. Сперва топчусь у главного входа, но замечаю, что время работы ресторана превышает одиннадцать вечера. А я очень сомневаюсь, что персонал может расхаживать по главному залу. Значит, есть второй выход. Обхожу небольшое здание и бинго! Служебный вход действительно имеется! Остаюсь топтаться у него, на всякий случай написав Орлову о своем местонахождении. Сообщение он не читает. Ну естественно. Работает же. Я закуриваю и от скуки оглядываюсь по сторонам. Небо заволокли тучи. От них отражается свет от завода неподалеку, потому по облакам растекается ярко-оранжевое пятно. Под ногами блестит хрусткий снег. Скоро весна, но перед уходом зима грозит всю следующую неделю крепкими морозами. Сегодня ночью температура должна опуститься до минус двадцати. Вскоре я начинаю ощущать эти минус двадцать пальцами, которыми сжимаю сигарету. Докурив и отогрев руки в карманах, берусь за следующую. Ожидание немного нервирует. Что я собираюсь сказать Орлову? Попрошу, чтобы он не брал произошедшее в голову? Чтобы не злился на Катьку? Чтобы... что?

Я докуриваю вторую сигарету и отправляю окурок прицельно в урну, когда железная дверь приходит в движение. Знакомая фигура выходит на улицу. Чувствую, как мои губы против воли растягиваются в глупой улыбке. Стремлюсь остановить их, когда взгляд мой упирается в трость, с которой обычно гуляет по двору наша пожилая соседка. Улыбка мгновенно увядает. Я резко начинаю ощущать смесь неловкости, страха и... сожаления? Орлов, да что же, мать твою, с тобой произошло?

Гриша

Так, главное не показывать, насколько неуютно я себя чувствую. Лучше делать вид, будто бы в происходящем (и в трости) нет ничего особенного. Если подумать, ничего особенного действительно нет. На учебе и работе я стараюсь обходиться без вспомогательных предметов, но вечерами, когда нога устает, по квартире я частенько хожу с тростью. Вообще-то она мне даже нравится. Но только в случае, если никто кроме меня ее не видит.

— Ты пунктуальный, — киваю я Боре вместо приветствия. Стараюсь с помощью слов отвлечь Воробьева от лицезрения моей опоры. Он с усилием, но все же отрывает от нее взгляд и смотрит мне в глаза.

— Я решил, что вряд ли ты захочешь в такую холодрыгу ждать сто часов моих извинений, — бормочет он, а я прям вижу, что у него на языке вертится вопрос, который он пытается заглушить каждым высказанным вслух словом.

— Так может тебя подвезти? — предлагаю я, и прежде, чем Боря спрашивает, в чем связь, поясняю, — раз холодрыга? Как раз и поговорим.

Воробьев ежится. Видно, что он успел промерзнуть до костей и не прочь погреться в теплой машине. Что ж, у меня для него плохая новость — пока что машина походит на холодильник. Внутри не то, что теплее, наоборот, может, даже холоднее.

— Если тебе не сложно, — отвечает Воробьев чуть подумав. Мы медленно доходим до парковки. Я иду впереди. Боря чуть поодаль. Мы оба молчим. Ночную тишину рушит лишь звук машин неподалеку и клацанье, с которым моя трость вгрызается в лед. В ее прорезиненном основании имеется шип, который позволяет трости не скользить по льду. Так же присутствует механизм, который позволяет этот шип убирать для летнего времени. Раньше я и не знал, сколько механических примочек может быть в обычной трости. Из-за шипа на льду остаются глубокие точки. Я почему-то не могу выкинуть из головы мысль о том, что Воробьев по глубине этих точек поймет, насколько сильно я упираюсь на трость, а из этого он сделает вывод, что я отчаявшийся калека. Какая дурость. Иногда наш главный враг — наш собственный мозг.

Жаль тебя.

Ничего подобного.

Мы доходим до машины. За вечер ее успевает слегка припорошить снегом. Завожу мотор, говорю Боре садиться, а сам беру с заднего сиденья щетку для чистки снега. Воробьев не торопится размещаться на пассажирском. Он внимательно наблюдает за тем, как я отставляю в сторону трость и начинаю чистить машину, страшно хромая на правую ногу.

— Хочешь... эээ... я почищу машину, а ты пока... не знаю... грей ее? — выдает он неожиданно. Так она сама греется. Я то здесь причем?

— Не, — качаю я головой. — Это же моя машина, мне о ней и заботиться, — отмахиваюсь я, сгребая снег полоска за полоской. Вообще, чистка машины была бы даже расслабляющем делом, если бы не адская холодрыга.

Борю мой ответ не удовлетворяет. Он продолжает мяться у пассажирской двери.

— Спрашивай уже и покончим на этом, — чуть погодя, выдыхаю я тихо. Бессмысленно избегать этот разговор, лучше уж сразу отмучиться и больше к данному вопросу не возвращаться.

— Что с тобой случилось? — выпаливает Боря, будто бы только и ждавший от меня отмашки.

— Авария. Сильно повредил ногу. Перелом в четырех местах, плюс пришлось менять сустав. Очень сложная операция. И не самая удачная. Теперь нога болит при любом удобном случае: реагирует и на усталость, и на погоду, иногда даже на стресс, прикинь? — из меня вырывается смешок. — Я, конечно, делаю специальные упражнения и всегда при себе держу обезбол на крайний случай, но до конца этого не убрать. Эта боль со мной теперь до конца. Естественно, с такой травмой в большой спорт путь мне оказался закрыт. Спортивную стипендию отменили. Да и к моменту, когда я вновь встал на ноги, большая часть первого учебного года прошла. Вот так было будущее, а потом пуф, и его больше нет.

Озвучив правду, я не хочу слышать слов сожалений или поддержки, и, к счастью, Боря делает мне одолжение и ничего не говорит. Он молча садится в машину. Через десять минут я к нему присоединяюсь.

Из-за сраных морозов машина греется медленно, нехотя. Тишина между мной и Воробьевым настолько густая, хоть ножом режь. В попытке разрядить обстановку, включаю музыку на телефоне.

...Путались волосы на язык... Как рабица.

...Я выпил бы море твоей слюны... Без закуси.

...Одышка, как дали ножом под дых... Не справиться.

...Любовь оставляет во мне следы... Мне нравилось...

Пиздец. Почему-то мне становится еще более неловко, чем прежде. Для меня в этой песне слишком много эмоций и секса... Знаю, это мой личный ассоциативный ряд, и Боря вряд ли... Но все же... Тянусь, чтобы переключить трек, когда Воробьев наконец-то подает голос.

— Прикольная песня, — говорит он. — Что за группа? Впервые слышу.

Я кликаю по экрану старого телефона, пробуждая его, чтобы Воробьев глянул название.

...Голову потерял... И так и не смог найти...

Песня начинает резонировать с моим мироощущением в данный момент времени. Я смотрю, как голубоватый свет экрана телефона подчеркивает острый нос Воробьева и тонкие губы. Как квадратная обложка альбома исполнителя отражается в его глазах. Я пялюсь на Борю, как зачарованный, потому не сразу замечаю, как взгляд с экрана перекочёвывает на меня.

— Что? — спрашивает он в легком недоумении.

Блядь. Я, кажется, забыл, как дышать. Сделай вдох, Орлов! Вдох, мать твою!

— Я думал, ты скажешь... — мой голос слегка хрипит, но я надеюсь, Воробьев не замечает этого палева. — ...что я заслужил, — выдавливаю я из себя, хотя мгновением ранее я вообще об этом не думал. Мои слова — попытка скрыть интерес, с которым даже я сам до конца еще не свыкся.

— Заслужил? — Воробьев хмурится. Кажется, мои слова его злят.

...Ты в сердце моем та брешь... Что видится изнутри...

И все же следовало переключить.

— Я, по-твоему, кто? Чудовище?

По машине продолжает разливаться трек, под который я столько раз дрочил, что не хватит пальцев посчитать. Исходя из этого... Нет, по-моему, чудовище в этой машине только одно. И это я.

Котятки, у меня появился Бусти :) Там главы выходят на пару недель раньше :) Заглядывайте! (ссылка в моем профиле)❤️✨

P.S. Котятки, в конце марта - начале апреля я возьму двухнедельный отпуск! Предупреждаю вас заранее ✨