Транссибирская магистраль

Гриша

Мы еще в корпус не заходим, а я уже невольно прихрамываю. То ли прошлой ночью я сильно замерз и перенапряг ногу, то ли во второй половине дня повалит снег. Да, у меня личный коленный детектор плохой погоды. Не завидуйте.

Ощущение такое, будто мне в ногу впиваются десятки острых игл. Боль жуткая, но настроения она мне не портит. Даже, наоборот, сегодня я необычайно бодрый. Раз чувствуешь боль, значит жив. Впрочем, помимо хорошего настроения имеется еще и легкая нотка рвущейся наружу скопившейся агрессии. Я такое состояние называю взъебочно-позитивным. Когда вроде бы все ок, а доебаться до кого-то и вывести человека на эмоции хочется так же сильно, как заблудившемуся в пустыне бедолаге — пить. «Разрешите доебаться» — точно выливается из такого вот настроения. Но так как я уже перерос доебоны без причины, приходится взывать к вселенной дать мне повод. Умоляю, даруй мне шанс с кем-нибудь хорошенько посраться. Очень нужно!

Мы с Иванычем медленно поднимаемся на нужный этаж. Я плетусь из-за колена, староста — из-за похмельного шторма, создающего впечатление, будто парень пересекает качающийся на волнах корабль. Бедолагу бросает из стороны в сторону и мутит. Всю поездку от дома до университета он требует, чтобы я оставил его на какой-нибудь лавочке полежать. Ага, сейчас. Никаких лавочек, когда следует грызть гранит науки. Чувствую, вышмат сегодня будет для него особенно мучительным. Иваныч, сконцентрировавшись на собственных страданиях, слава яйцам, не обращает внимания на мою усиливающуюся хромоту.

— Я больше не могу, — сдается Иваныч на втором этаже.

— Еще как можешь! Движение — жизнь, Ваня! Пойдешь сам или мне выписать тебе мотивирующий поджопник? — интересуюсь я весело. Говорю же, взьебочно-позитивный я сегодня.

— И не стыдно тебе так себя вести со своим старостой?!

— Нет.

Лишь выходим с лестничной площадки в широкий коридор, и Иваныч чисто на автопилоте шагает к нужной аудитории, а вот я притормаживаю. Мой взгляд сам собой останавливается на знакомой фигуре в противоположной от аудитории стороне. А вслед за знакомой фигурой и на незнакомой. Какой-то парень держит Воробьева за предплечье. В его позе читается напряжение, тогда как в позе Бориса — желание как можно скорее избавиться от собеседника. О, вот и повод! Чудесно!

Драка — это вам не хухры-мухры. На самом деле далеко не каждый готов к стычке. Дело даже не в физическом превосходстве, а в преодолении внутренних барьеров. Человек, который никогда не дрался, скован и испуган. Человек, который дрался часто, вообще ни разу не растеряется, если что. Я из второй категории. Я в школе был тем еще мудаком, но кое в чем Воробьев ошибается. Он-то думает, что пизды отхватывал он один. Не. Я отхватывал не меньше, а то и больше. От старших. Если ты лезешь в большой спорт, сразу настраивайся на жесткую конкуренцию. И я колотил, и меня колотили. Как классе в третьем в первый раз оказался отпиздошенным, так до самого окончания школы кулаками и махал независимо от того, хотел я этого или нет. Думаю, частично на формирование моего характера повлияла такая вот школа жизни. Казалось, кто физически сильнее, тот и прав. Достаточно искаженное восприятие действительности. Иногда вспоминаю свое спортивное прошлое и скучаю по тренировкам, тренерам, друзьям... но по этой лютой конкуренции, зависти и злобе не скучаю ни хера.

Это я все к тому, что я, если надо, вообще не постесняюсь прописать по ебальнику, например, вот этому вот убогому мальчику с золотой ложкой в жопе. Интересно, что ему надо от Воробьева. Только не говорите, что он его буллит. Неужели кто-то и в студенческие годы продолжает эти детские издевки? Я читал, что в подростковом возрасте у многих, так скажем, кренится крыша из-за того, что лобная доля головного мозга формируется одной из последних. А именно она отвечает за сложные суждения и принятие решений. То есть в большинстве своем подростки такие мерзкие не потому, что им это по кайфу, они импульсивны, теряют самоконтроль, не понимают своих эмоций, не принимают самих себя из-за такой вот физиологической приколюхи. Это не значит, что я оправдываю свои поступки. В четырнадцать лет я был тем еще говнюком. Я об этом искренне сожалею. Если бы я встретил себя четырнадцатилетнего, я бы без зазрения совести выпорол себя. Может, тогда бы я не сделал и половины того, чего теперь страшно стыжусь и никак не могу себе простить. Да, я был ребенком. Да, дети жестоки. Но блядь... не все макали Воробьева башкой в унитаз. А я макал. Говорят, что обычно такую агрессию проявляют дети из неблагополучных семей. Но меня испортила спортивная конкуренция и зарождающийся внутри страх оказаться отличным от других.

Пора исправлять старые ошибки. В конце концов, Воробьев же меня не простил. Но этот гештальт должен быть закрыт, как и все другие. Если Боре недостаточно словесного «прости», значит, извинения я заслужу. Ну а хули, звучит как план.

С этой мыслью я направляюсь к Воробьеву и его собеседнику.

— Отпусти! — слышу я шипение Бори, после чего он продолжает тихо переговариваться со вторым парнем. Собеседник выше Воробьева, но ниже меня. Мне кажется, что в ответ на просьбу Бори тот лишь сильнее сжимает руку парня. Блин, а может на хуй всю эту болтовню, и просто сразу прописать ему в ухо?

Не-не-не. Я теперь совсем другой человек. Цивилизованный, йопт. Так что начнем с непринужденного разговора.

— Он же попросил отпустить, — подаю я голос, подходя к этой странной парочке. — Ты че, блядь, русского языка не понимаешь? — хмурюсь я. Пацан опешивает. Он сперва затравленно озирается на меня, а затем обращается к Боре.

— Это еще кто? — почему-то задает он вопрос Воробьеву. Я чет не понял. Ты типа игноришь меня? Я такого не уважаю.

— Дед Пихто, на хуй. Тот, что тебе сейчас напихает по первое число. Ручонку, блядь, свою кривую убрал, мудень тупорылый.

Все, цивилизованный разговор закончен. Можно переходить к первобытному решению проблемы!

Чувствуя, что слова следует подкрепить физически, поднимаю левую ногу и опускаю ботинок на ногу незнакомца. Опускаю с силой, чтобы быть запредельно убедительным. На самом деле это ни хрена себе, как болезненно, уж поверьте. Если удар мизинцем о табуретку — это больно, представьте, как ощущается удар сразу по пяти пальцам.

Незнакомый мне парень взвизгивает, тут же отпуская Борю и хватаясь за ногу.

— С ума сошел? — вопит он.

— Я случайно. Прости, — кидаю я с невозмутимым видом. Пытаюсь изобразить раскаянье, но почему-то невольно улыбаюсь. Блин, мне для души вот такой момент и был нужен. Я доволен как слон! Спасибо, вселенная, круто мне подсобила!

— И месяца не прошло, а ты уже?!. — рычит пацан опять в сторону Бори. А че, в мою сторону вякать боязно? И о чем он говорит, подчеркивая это вот «уже». Уже что?

Воробьев краснеет, но далеко не от смущения. Его выражение лица в момент начинает отражать такую лютую злость, что не по себе становится даже мне.

— Тебе такой маленький срок фоткаться с блондиночками у бассейна не помешал, — извергает он из себя проклятье. Я плохо понимаю суть диалога, но где-то в подсознанке до меня начинает медленно доходить. Ебать, да они же... Сука! Они же бывшие! Ни хуя себе приплыли. Так Воробьев реально не против компании парня?

Любопытно.

Почему-то данная информация меня страшно удивляет. Все эти годы я был уверен, что мы издевались над Воробьевом по надуманной причине. А оказалось, что он и правда... Конечно, его ориентация не является достойным поводом для столь хренового отношения. Но я теряюсь. Воробьев, полагаю, и вовсе охренеет, если узнает, что я и сам гей. Впрочем, не уверен, что ему интересна обо мне такая информация. Не уверен, что ему интересная любая информация о моей персоне.

— Пошел ты! — рычит парень и шагает к лестнице. При этом, поравнявшись со мной, он пытается толкнуть меня плечом. Как в сраном фильме. На деле он скорее ударяется об меня, сам же морщится от боли, сам хватается за плечо, сам сыплет угрозами страшных последствий. Я дарю ему крайне скептический взгляд. Окстись, горемыка. А лучше обратись к врачу. У тебя легко читаемый синдром сквозняка в голове. И частичная мышечная дистрофия. Ты кроме как причинять боль пацанам вдвое меньше тебя самого, на что-то еще способен? Очень сомневаюсь.

Пацан улепетывает. Я перевожу взгляд на Бориса и, судя по выражению его лица, он не благодарен мне за вмешательство от слова совсем. Смотрит на меня, как полицейский на маньяка.

— Ну и хули ты влез? — рычит Воробьев, сжимая кулаки. Я на всякий случай делаю шаг от него. Судя по разнице в нашем росте, он не будет бить меня по ебалу. Удар прилетит прямиком по яйцам. Спасибо, откажусь.

— Да по-моему он начал борщить, — беспечно жму я плечами.

— Не тебе решать, — продолжает Воробьев делиться со мной лаконичными фразами.

— И мне в том числе, — не соглашаюсь я. — У меня же есть глаза. И я легко могу оценить габариты противников и понять, кто из вас в невыгодном положении.

— О да, в этом ты хорошо разбираешься. Всегда себе в противники выбирал кого послабее, — выдыхает он детскую обиду. Меня бы могло это триггернуть, разозлить, расстроить. В общем, вывести на эмоции. Но не выводит. Боря может в это не верить, но тупорылый одноклассник, который приставал к нему в школе, имеет мало общего со мной нынешним. Что же касается противников, так всякие бывали. Были те, кто слабее меня. Были те, кто намного сильнее. Всякое бывало.

— Окей, — пожимаю я плечами, понимая, что на этой чудесной ноте нашу беседу можно завершать. Поэтому я разворачиваюсь и шагаю в сторону нужной мне аудитории. Иваныч ушел, скорее всего, даже не заметив моего отсутствия, и теперь с жуткого бодуна гадает, а существовал ли я вообще или был придуман его отравленным алкоголем мозгом.

— Э-э-э... нет, погоди! — раздается голос Бори за моей спиной. Неужели ему так хочется поругаться на тему старых грехов? В этом вопросе Воробьеву придется обломиться. Я уже свою дозу адреналина получил и дальше сраться ни с кем не желаю.

И все же я почему-то останавливаюсь и возвращаю Воробьеву свое драгоценное внимание.

— Вообще-то, я искал тебя! — заявляет он, при этом начиная нервно дергать верхнюю пуговицу своего синего джемпера.

— Меня? — удивляюсь я. — Зачем?

— Ты все еще заинтересован в... ну... в этом... в участие в студенческой весне? — выпаливает он. Ни хуя себе прикол.

— Конечно! — обрадованно киваю я. Воробьев смотрит на меня с подозрением, потом будто что-то для себя решает.

— Хорошо. Я впишу тебя в наш коллектив. Но не галочки ради, понял? Нам предстоит тяжелая работа.

Нам?

— Будешь мне помогать.

Неожиданно.

— Что следует делать? — спрашиваю я, весьма заинтригованный.

— Сегодня после пар нам надо съездить за реквизитом. Собственно, мне не столько нужен ты, сколько твоя машина, — сообщает мне Боря прямо. Очень мило с твоей стороны говорить как есть. После пар я собирался несколько часов потаксовать, но помощь Воробьеву мне кажется куда более интересным времяпрепровождением. Да, скорее всего, я бы заработал больше денег, чем сумма, составляющая стипендию Морозова, если бы время, которое я собираюсь затратить на помощь в студвесне, я потратил на подработки. Но тут не столько дело в деньгах, сколько в четко поставленной задаче. Мне нравится придумывать себе цели и добиваться их. Да и окунуться немного в студенческие заботы вместо скучных взрослых мне бы тоже не помешало.

— Без проблем, — киваю я.

Боря вновь смотрит на меня с напряжением. Мой ответ кажется ему подозрительным.

— Я тебя не узнаю, — чуть помедлив, признается он.

— Нет. Ты просто больше меня не знаешь, — парирую я. — С нашей последней встречи я, конечно же, изменился.

— Настолько люди не меняются, — не соглашается Боря. — Знай, я глаз с тебя не спущу, — заявляет он, тем самым подчеркивая, насколько мне не доверяет.

— Сделай мне одолжение, — киваю я. Боря меняется в лице, будто бы все еще обдумывая каждое мое слово или жест.

— У тебя есть телега?

— Да.

— Какой у тебя никнейм?

Смотрите-ка, даже телефон не спрашивает. Исключительно ник в Телеграме. Я все равно предпочитаю продиктовать ему номер, поясняя, что далеко не всегда онлайн. И если что-то срочное, лучше звонить. Воробьев кивает. В ответ не дает мне ни телефона, ни имени. Лишь обещает написать в ближайшее время. После этого он спешит к лестнице, я же наконец-то добираюсь до нужной аудитории.

— Чего это ты лыбишься? — спрашивает меня Леха, лишь я сажусь на свое привычное место. Аудитория большая, а наша группа после первой же сессии заметно поредела.

— А я лыблюсь? — удивляюсь я и только теперь замечаю, что и правда улыбаюсь.

— Давай полегче на поворотах, — предупреждает он, начиная со смаком грызть ручку.

— Нет никаких поворотов, — заверяю я его.

— Ой, не ссы мне в уши. Первая любовь врывается в твою жизнь и оказывается очень удобной для тебя ориентации. Ясное дело, ты поплыл. У тебя крышняк подтекал и с меньших вводных данных, — фыркает Леха, зная меня очень хорошо, но все равно недостаточно. Что, наблюдал нашу с Борей беседу со стороны? Тебе бы, Лех, в шпионаж.

— Могу предположить, что в свои четырнадцать я уже испытывал к нему интерес. Симпатию, если хочешь. Но первой моей любовью был не он, — качаю я головой, твердо уверенный в том, о чем говорю. Леха на это лишь вздыхает.

— Ты к словам цепляешься, чел. Суть ведь понимаешь, а?

— Я не цепляюсь к словам, — упрямлюсь я. «Первая любовь» — статус важный. Я не собираюсь раздавать его каждому второму направо и налево. Я понимаю, что главная любовь идет со статусом «последняя». Ее я и ищу в некотором роде. Но свою первую любовь я помню слишком хорошо, чтобы так просто отдавать этот статус Воробьеву или кому-либо еще. Первое — это всегда особенное.

— Мне кажется, ты пытаешься уйти от темы, — замечает Леха. — Первый, второй... хоть, блядь, десятый. Мне похуй. А вот когда ты вновь начинаешь ишачить по двадцать часов в сутки, пытаясь сбежать от реальности — тогда мне не похуй. Так что давай без очередной истории с разбитым сердцем, — просит он, при этом широко зевая. Вижу я, как ты обо мне заботишься. Аж на стены лезешь от беспокойства.

— Не будет никаких разбитых сердец, — заверяю я его.

— Точно? А то, мне кажется, любой разрыв ты переносишь слишком тяжело.

Здесь спорить не стану. Это правда. Причем разрыв не обязательно любовного характера. Была однокурсница, с которой в первом полугодии мы неплохо общались. Но она не сдала сессию и решила поменять университет. Наше общение сошло на нет само по себе. Признаюсь, я переживал из-за этого. Пытался возобновить наши беседы ни о чем, на что она ответила, что у нее есть парень. Я чуть не ляпнул, что гей, и потому не воспринимаю ее ни в какой другой роли, кроме как подруги. Позже, поразмышляв, я понял, что мы были не так уж и близки. Просто она со мной общалась, а для меня это уже многое значит. Я признаю, что ощущаю определенное... одиночество. Любой, кто пытается его развеять, становится для меня слишком близким. А если он уходит из моей жизни, это всегда ощущается мной трагичнее, чем есть на самом деле. И я вновь сижу на лавке, вновь смотрю в окна домов, а в горле ком. Не хочу испытывать этого вновь. Достало.

— Как ты так умудрился исчезнуть, что я и не заметил? — возмущается Иваныч, плюхаясь рядом со мной. Леха отворачивается к окну, продолжая мусолить ручку, я же взираю на дышащего перегаром старосту. Вот и еще один кандидат на привязанность. Какой кошмар.