Транссибирская магистраль

Песня, упомянутая в главе: Гадалка – Вишневский

Боря

...Гадалка пишет в соцсетях,

...Что самый близкий человек

...Станцует на моих костях,

...Но я не захожу в директ.

— Привет, — Михаил улыбается мне, будто между нами ничего не произошло. Не он был автором трусливого сообщения в ВК: «Я тут подумал... В общем, давай расстанемся. Очевидно же, наши отношения ни к чему не приведут». Не он не нашел в себе мужества взглянуть мне в глаза перед расставанием. Не он, не дав мне возможности высказаться, закинул меня в черный список во всех социальных сетях и собственном телефоне. Лишь в ВК он ограничил возможность писать ему, но полностью свою страницу от меня не скрыл. Зачем такая избирательность, в душе не ебу. Может, для того чтобы я любовался фотками его новой пассии? Не могу понять, я параноик, или дело действительно пахнет дерьмом? Дерьмом и вонючими Sadonaso Nasomatto!

В первые дни после эпического расставания через ВКонтакте, я злой как черт рыскал по всему университету в поисках этой трусливой жопы. Дежурил у кабинетов, где Макарову следовало сдавать экзамены. Михаил так и не появился. Черт знает, либо решил пойти на пересдачу, либо тупо все купил. Его родители далеко не бедные, могут себе позволить приобрести и весь университет, если понадобится.

— Соскучился? — спрашивает Михаил. Я, до того впавший в легкий ступор, чувствую, как у меня начинает потихоньку подгорать пердак. Я? Соскучился? По тебе, уебку конченому?!

...В коридоре снова ссоримся,

...Как в наших старых сторисах.

...И шах, и мат, и оскорбления, и маты...

На самом деле матов не было. И оскорблений тоже. Наши отношения складывались легко и просто. Мы не ссорились по мелочам, не изнемогали из-за ревности, мы просто шли по жизни вместе рука об руку. Думаю, поэтому разрыв чувствовался особенно болезненно. Если бы между нами горели какие-то неразрешимые вопросы, я бы еще понял. Но когда у вас все хорошо, и буквально ни с того ни с сего прилетает: «Давай расстанемся», почва из-под ног уходит сама собой. Хотя теперь я начинаю подозревать, что идеальными эти отношения казались только мне. Ну не может же человек уйти совсем без причин, верно? Неужели я что-то сделал не так? Хотелось бы узнать, что.

— Ты че, блядь, ебанулся? — выдыхаю я раньше, чем включается внутренний фильтр моей речи. Пусть я и ниже этого полудурка на полголовы и уже в плечах в полтора раза, но я смотрю на эту чепуху ебучую, и в голове только одна мысль: «Может, его пиздануть?». Я против насилия, исключая случаи, когда вилы в жопе — единственный выход из положения. Кто-то скажет, что всегда имеется альтернатива, но зацените сами соль ситуации: он меня бросает, обнимается с полуголыми девчонками, но при этом уверен, что я буду бегать за ним, потому что, внимание, соскучился?! А теперь посмотрите мне в глаза и скажите, вы правда считаете, что он не заслуживает хорошенького такого леща или лицом об стол? Миш, то, что я в девяносто девяти процентов случаях спокойный и рассудительный, не означает, что в единственный процент несдержанности не воткну тебе в глаз ручку. Даже в адекватном человеке всегда найдется место легкой пизданутости. Так что тут не стоит вопрос, в ком безуминка есть, а в ком она отсутствует. Все мы припизднутые, отличаемся друг от друга лишь частотой демонстрации этой части себя. Те, кто бесоёбит на завтрак, обед и ужин, размазывают свою ебанутость тонким слоем. Те, кто долго копят это в себе, раз в десять лет устраивают настолько масштабный шакальный пиздонанс, что лучше бы такое не переживать. Слышишь, Миша, я из второй категории. Не беси меня, блядь!

...Гадалка пишет в соцсетях,

...Что самый близкий человек

...Станцует на моих костях.

Да уж, Миша, на костях ты моих станцевал, будь здоров.

Дыши, Борь, дыши. Глубокий вдох, медленный выдох. Ты рассудительный взрослый человек. Вся эта эмоциональная хуета тебе не к лицу. На хуй. Мишу-хуишу и иже с ним. На хуй общее прошлое. На хуй тлеющие внутри чувства. На-Ху-Й!

Рожа Михаила в ответ на мой искренний вопрос вытягивается. Мое еблище тем временем наверняка достигает цвета сочного помидора. Пялимся друг на друга, как конченные дебилы.

— Совсем необязательно грубить, — хмурится Миша. Ебать, посмотрите на эту утонченную личность. Иди поплачь из-за того, что наворотил говна, а тебя в ответ кроют матом. Блядь, кто бы мог подумать, что, если ты делаешь какую-то хуету, тебя перестают уважать и могут сказать что-то неприятное. Вы вот подозревали об этом? Да? А Миша у нас особенный. Ему такое даже в голову, судя по всему, не приходило. А я ведь с этой ебанашкой встречался. Думаю, это многое говорит о моих собственных интеллектуальных способностях. Такой же тупенький экземпляр. Но я, блядь, хотя бы пытаюсь использовать голову, а кто-то (не буду показывать пальцем на Мишу, вы и так поняли, о ком я), кажется, вообще не подозревает о существовании этой части тела.

— Совсем необязательно ни с того, ни с сего рвать отношения длиною в год сообщением в ВК, — рычу я в ответ. На лице Михаила проявляется страх. Он резко озирается по сторонам, хотя коридор почти пуст, и ребята впереди настолько увлеченно обсуждают какой-то сериал, что им не до нас. Я же не придурок орать о наших уже бывших взаимоотношениях на весь университет.

— С ума сошел говорить такое? — шипит Миша, хватая меня под локоть и оттаскивая к окну подальше от случайных слушателей и лестницы. Сжимает руку настолько сильно, что я чуть не вскрикиваю от неожиданной боли, но вовремя прикусываю нижнюю губу. Не покажу и секунды слабости перед этим придурком!

— Я не ору. Говорю спокойно, — нервно выдыхаю я, пытаясь высвободить руку. Но Михаил не отпускает меня. В его взгляде я читаю неожиданную панику. Нет, я все понимаю, расстались мы некрасиво, но неужели за год отношений Миша так и не понял, какой я человек? Очевидно, я не пойду ему гадить, бравируя его и своей ориентацией. Это ведь полный пиздец: превращать свою любовь в оружие.

— Мама нашла нашу переписку, — неожиданно шепчет Миша. — Сказала, либо я прекращаю эти отношения, либо меня вычеркивают из наследников! — заявляет он с интонацией, с которой человек обычно подает информацию, уверенный, что после этого мнение о нем у собеседников поменяется. Ну знаете, из разряда: «Я убил этого человека, чтобы спасти жизнь трехлетней дочери». Такую вот информацию. Вот только все, что слышу я: «Между тобой и деньгами, я, конечно же, выбрал деньги». И я вроде бы даже частично понимаю Михаила. Это в интернете принято говорить, будто бы деньги не главное. На самом деле деньги — это очень важный жизненный аспект. Я, наверное, даже готов смириться с тем, что был недостаточно хорошим партнером, чтобы между безбедным будущим и мной выбрать второе. Ну окей... Чего я не понимаю, так это настолько мразотного расставания. Мы могли встретиться и поговорить по-человечески, Миша бы описал мне ситуацию, я бы поплакал у него на плече. Злился бы я страшно, не скрываю, но выбор бы его принял. И мы бы разошлись, в своем сердце сохранив отголоски юной любви, которую бы вспоминали на закате лет. Но Миша все обосрал невероятно гадким отношением ко мне.

— Отпусти меня, — рычу я, все еще пытаясь отвязаться от неожиданно навязчивого бывшего.

— Сперва пообещай, что никому не расскажешь! — выдыхает он, наоборот, усиливая хватку. Твою мать, как же больно! Ну и сука же ты, Макаров!

— Не расскажу чего? — тем не менее играю я на нервах бывшего.

— Что между нами что-то было!

Я ведь знаю, к чему он ведет, но его требование все равно ощущается, как плевок в душу. Осведомлен без сопливых, что окружающее нас общество не так уж и терпимо. «Выход из шкафа» может не просто изгадить жизнь, кому-то этот поступок жизнь завершит. Не уверен, но мне кажется, что у большинства гей-пар на этот счет негласный договор. Как бы вы друг друга не обидели и насколько бы некрасиво ни разошлись, о своих отношениях пиздеть вы никому не станете, потому что это как минимум гадко, как максимум — опасно. Миша же, требуя от меня такого обещания, как бы говорит, что доверять мне нельзя. Он считает, что я из тех, кто может взять и начать трепаться насмешки ради?

Шумно сглатываю подкатывающий к горлу ком. Это уже не обида. И не оскорбление. Это... я не знаю... Год отношений. Воспоминания перед глазами. Мы были так счастливы! И всё зря... Делились самым сокровенным. И всё зря... Разговаривали до утра и целовались на закате. Всё зря! Хер с ним с сексом, я ж ему душой своей делился. И теперь все это растоптано. Уничтожено. Теперь всё это зря. Осталось залить бензином и чиркнуть спичкой. Я смотрю на Михаила и внезапно понимаю, что больше не испытываю к нему ничего, кроме ненависти. Что в голове моей до этой самой секунды на самом деле сидела какая-то глупая, наивная надежда на то, что все еще можно исправить. А сейчас понимаю, нет, не получится, поезд уехал. Чух-чух, чух-чух, блядь.

— Безусловно, ни о чем подобном говорить я и не думал, — выдыхаю я тихо, но четко. Бессмысленно орать на Михаила или строить из себя уязвленного (даже если я глубоко уязвлен). Да, мы встречались год. Да, за целый год он так и не понял, что я за человек. Ну и что? Какая теперь разница? Мы разошлись. Конец.

Михаил выдыхает, и на его напряженном лице вновь появляется вялая улыбка.

— Знал, что ты поймешь, — кивает он, кажется, интерпретировав мои слова как-то иначе. Знал? Да ни хуя ты не знал. Учитывая, как секунду назад у тебя сжалось очко, ты ожидал от меня падлы размером с Владивосток.

Окей, вопрос решенный. Теперь-то, надеюсь, ты отпустишь мою руку? Не тут-то было.

— А ты сегодня вечером занят? — спрашивает Миша неожиданно. Я недоуменно луплю на него глаза.

— Чего? — вырывается из меня сиплое.

— Родители в отпуске на Кипре. Мы с тобой могли бы затусить у меня. Как в старые добрые.

Затусить? Обычно мы у тебя трахались. Ты про эти тусовки? Мне казалось, что мой мир не может разбиться на еще большее количество осколков, но Макаров пытается доказать мне обратное. Он склонен мой мир растереть в стеклянную крошку.

Миш, ты расстался со мной, чтобы затем втихую поебывать в свободное от светской жизни время? Так получается?

— У тебя же вроде девушка появилась, — выпаливаю я и сразу сожалею об этом, ведь тем самым признаю, что сижу в его социальных сетях и палю новые фотки.

Миша лишь пожимает плечами.

— Да это просто ширма, — отмахивается он беспечно. А мне становится гадко. Когда я смотрел на эту девушку на фотографии, я ей, сгоряча, конечно, нажелал всего нехорошего. Но это так, глупые мысли брошенного и обиженного парня. Но прямо сейчас у меня возникает вполне логичный вопрос: «А девчонка-то в курсе, что она ширма, говнарь ты ебаный?» Подозреваю, что нет.

— Уверен, ты расстался со мной, прекрасно понимая, что как раньше уже не будет, — говорю я холодно. Улыбка на лице Михаила увядает.

— Я же объяснил, ситуация требовала волевых решений, — насупливается он.

Волевых, говоришь? Ты вообще знаешь значение этого прилагательного? Волевой, значит, сильный, целеустремленный, добивающегося своего. Твое же решение больше тянет на трусость. Понимаю, страшно остаться без денежного потока со стороны родителей, но с другой стороны... Знаете, что? На хуй понимание. Я достоин того, чтобы за меня боролись! Возможно, это с моей стороны слишком эгоистично. Ну и пусть. Вместе мы бы нашли выход из ситуации, я уверен. Оба устроились бы на работу. Сняли бы студию на окраине города. Мы бы выжили. Выдержали. А со временем встали бы на ноги и, чем черт не шутит, начали бы зарабатывать не меньше его родителей. Мы бы справились вместе. Я в этом ни секунды не сомневаюсь. Но он предпочел решить судьбу наших отношений в одиночку. Он принял решение сам. Сам расстался со мной без объяснений, а теперь ждет, будто я, как несчастная собачонка, побегу за ним, лишь он поманит пальчиком? Чтобы что? Чтобы потрахаться? Ну заебись.

— Иди на хуй со своими волевыми решениями, — выдыхаю я с интонацией полного ахера от ситуации.

Миша вздрагивает.

— Не говори так со мной, — хмурится он. — Я такого отношения не заслуживаю.

Да что ты говоришь...

— Да. Предатели заслуживают куда худшего отношения, — соглашаюсь я, пытаясь вырвать руку из цепких пальцев Михаила. Но он сжимает только сильнее. Теперь боль почти невыносимая. Слышь, гандон, ты думаешь, раз я ниже ростом, я не догадаюсь ударить тебя по яйцам?

— Отпусти, — требую я, стараясь, чтобы голос не выдавал, как мне больно.

— Мы не договорили, — хмурится Михаил.

— Я считаю иначе.

— Он же попросил отпустить, — неожиданно раздается голос рядом. Я вздрагиваю и оборачиваюсь к лениво двигающейся к нам фигуре.

— Ты че, уебище, блядь, русского языка не понимаешь?

Новый участник диалога хамит с такой непринужденностью, что это в некоторой степени даже красиво. Но его чрезмерно уверенный тон здорово меня триггерит, потому что я сразу вспоминаю, когда эта слепая агрессия была направлена на меня. Орлов собственной персоной подходит к нам ближе. Ни единый мускул не вздрагивает у него на лице. Все в его движениях практически кричит: «Я дам тебе пизды и пойду пить кофе, даже имени твоего не спросив». Как же ты не вовремя, ёб твою мать.