Самый важный проект
Всё началось с лёгкого головокружения посреди расстановки новых фолиантов в отделе древних рун. Мир на мгновение поплыл перед глазами, и я инстинктивно ухватилась за стеллаж. Не от усталости. Отчего-то другого.
Тео заметил мгновенно. Он мог часами не отрываться от сложных финансовых отчётов, но малейшая перемена в моём состоянии не ускользала от его внимания. Через три дня, после моих неуверенных попыток отмахнуться, он молча взял меня за руку и повёл к камину.
«Мы летим к Хирону,» — заявил он тоном, не терпящим возражений. Тоном, который он выработал за годы ведения переговоров с самыми упрямыми чиновниками Министерства.
Знаменитый целитель подтвердил то, что я уже смутно чувствовала. И когда он произнёс слова «четыре недели», мир не перевернулся. Он… замер. А потом начал раскручиваться с новой, невероятной скоростью.
Первые месяцы были странной смесью восторга и паники. Тео, обычно такой собранный, мог вдруг посреди ночи вскочить с кровати и начать лихорадочно проверять, достаточно ли в доме мягких одеял и нет ли сквозняков. Он прочёл, кажется, все существующие книги по магическому педиатрии и детскому развитию, засыпая меня терминами, о которых я и не слышала.
Но самая большая перемена произошла, когда мы рассказали новость леди Кассандре.
Мы пригласили её в Архив, в наш уютный кабинет. Она вошла, как всегда, с видом королевы, инспектирующей владения. Но когда Тео, без лишних церемоний, сказал: «Тётя, у нас будет ребёнок», что-то в ней дрогнуло.
Она замерла, её костлявые пальцы сжали ручку трости так, что костяшки побелели. Она смотрела на нас, а её взгляд, всегда такой пронзительный и холодный, совершил невероятное путешествие — от шока к расчёту, а затем… к чему-то глубокому, почти человеческому.
«Наследник,» — произнесла она наконец, и это слово прозвучало не как требование, а как констатация величайшего чуда.
С тех пор в Архив стали регулярно прибывать посылки от леди Нотт. Не книги по артефактам, а крошечные, невероятно тонкой работы пинетки из шёлка единорога, антикварная колыбель из полированного ореха, пелёнки, сотканные из облачной пряжи. Это были дары. Молчаливые, но красноречивые вложения в будущее её рода.
---
И вот этот день настал. Я стояла в солнечной комнате наверху, глядя на колыбель. В ней, закутанная в те самые пелёнки, спала наша дочь. Элинор Касандрия Нотт. Маленькая Элли.
У неё были мои тёмные ресницы, пухлые щёки и, как уже успел заметить Тео, его собственное упрямое выражение личика во сне. Но самое удивительное — её глаза. Когда она ненадолго просыпалась, чтобы посмотреть на мир, в её взгляде не было ни капли от былого льда Ноттов. Они были тёплыми, ясными и бездонными, как летнее небо.
Тео стоял рядом, его рука лежала на моей талии. Он не говорил ничего. Он просто смотрел на неё с таким благоговением, с каким когда-то смотрел на самые сложные и прекрасные магические схемы.
«Она… совершенна,» — наконец прошептал он, и его голос сорвался.
«Она — наше самое главное наследие,» — ответила я, прижимаясь к нему. — «Наша самая важная архитектура.»
Мы построили Архив. Мы изменили значение фамилии. Но, глядя на спящую Элли, я понимала — её будущее было самым грандиозным нашим проектом. Мир, в котором она вырастет, уже не будет прежним. Он будет лучше. Потому что он будет построен на фундаменте, который мы с Тео заложили — на фундаменте любви, а не ненависти; знаний, а не предрассудков.
Маленькая Нотт тихо посапывала, сжимая в крошечном кулачке мой палец. И в этой тишине, в этом простом жесте, был весь смысл нашей долгой, трудной и прекрасной борьбы. Всё только начиналось.