Чай и правда
Дом пах так, как и должен был пахнуть — воском для полов, мамиными духами и свежей выпечкой. Но сегодня этот знакомый уют давил на меня, словно одеяло, ставшее вдруг слишком тяжёлым. Я сидела на кухне, сжимая в руках кружку с недопитым чаем, а мама возилась у плиты, безостановочно болтая.
«...и тётя Мюриэл обязательно захочет тебя увидеть, она всё спрашивала, как твои успехи в зельеварении...»
Зельеварение. Снейп. Теодор. Имена и образы всплывали в сознании, как пузыри в моём забытом чае. Я смотрела, как солнечный зайчик играет на столешнице, и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок.
Мама, кажется, наконец заметила моё молчание. Она повернулась, вытирая руки о фартук, и её улыбка стала менее уверенной.
«Дорогая? С тобой всё в порядке? Ты какая-то... тихая.»
Я подняла на неё взгляд. В её глазах — не осуждение, а тревога. И что-то ещё... понимание? Нет, показалось.
«Мама,» — голос мой прозвучал хрипло. — «Мне нужно тебе кое-что сказать.»
Я ожидала всего. Крика. Слёз. Разочарования. Я приготовилась к буре, сжавшись внутри, как перед ударом.
Но бури не последовало. Она медленно подошла к столу и села напротив меня, сложив руки на столе. Её лицо было серьёзным, но спокойным.
«Я слушаю, Аврора.»
И я начала. Сначала неуверенно, сбивчиво, подбирая слова. Об оранжерее. О его помощи. О странной переписке в библиотеке. О Рождестве. О том, как всё усложнилось. Я говорила о своём одиночестве в Гриффиндоре, о ярости, о Тайной комнате. Я не просила прощения. Я просто... выкладывала перед ней свою правду, всю, без прикрас.
Когда я закончила, в кухне повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Я не смела дышать, ожидая приговора.
Мама смотрела куда-то мимо меня, в прошлое. Потом её взгляд вернулся ко мне, и он был полон не гнева, а... печали.
«Я знала, что что-то происходит,» — тихо сказала она. — «Твои письма стали... короче. Более осторожными.» Она вздохнула. «Когда-то, очень давно, ещё до того, как я встретила твоего отца... у меня был друг. Мальчик из семьи, которая... ну, они придерживались не самых правильных взглядов.»
Я замерла, не веря своим ушам.
«Мы скрывались, — продолжила она, и на её губах играла грустная улыбка. — Встречались в заброшенных классах, шептались в библиотеке. Это было так же сложно, как ты описываешь. И так же... сильно.»
Она протянула руку через стол и накрыла своей ладонью мою.
«Я не буду говорить, что всё понимаю. И не буду говорить, что мне легко это принять. Фамилия Нотт... оно многое значит. И нехорошее.» Она сжала мои пальцы. «Но я вижу, как ты изменилась. Ты стала сильнее. Взрослее. И если часть этой силы... из-за него, то я не могу это просто так отвергнуть.»
Слёзы, которых я так боялась, наконец хлынули из моих глаз. Тихие, облегчающие.
«Мама... я... я не знаю, что будет дальше. Всё так сложно.»
«Жизнь и должна быть сложной, дорогая, — она мягко улыбнулась. — Простая — она скучная. И, судя по всему, ты унаследовала от отца не только цвет глаз, но и его умение выбирать самый тернистый путь.» Она встала и подошла ко мне, чтобы обнять. «Ты моя дочь. И я люблю тебя. Всю. Даже те её части, которые выбрали полную голову проблем.»
Я прижалась к её плечу, вдыхая знакомый запах, и впервые за многие месяцы почувствовала, что земля под ногами твёрдая. Она не одобряла. Она не понимала до конца. Но она принимала. И в этом принятии было больше силы, чем во всех моих щитах и заклинаниях, вместе взятых. Дом всё ещё был домом.