Тихий разговор, который остался в библиотеке
Воздух в запретном отделе, и без того спёртый, казался теперь густым и тяжёлым, как сироп. Исчезновение книги оставило после себя звенящую пустоту, в которой слышалось лишь частое биение моего сердца. Мы стояли так близко, что я чувствовала исходящее от него легкое тепло.
«Что... что это было?» — наконец выдохнула я, всё ещё глядя на пустое место у своих ног.
«Магия, привязанная к намерению, — так же тихо ответил Теодор. Его рука, только что касавшаяся книги, медленно опустилась. — Она исполнила свою роль. Больше она не нужна.»
«Слишком поздно,» — прошептала я. Слова из дневника жгли память. Невыносимо находиться рядом. Он смотрел на меня, и в его серых глазах я видела те же слова, прочитанные задом наперёд. Невыносимо находиться вдали.
«Я не хочу этого,» — сказала я, и голос дрогнул. Я говорила не о книге. Я говорила о войне, которую мы вели сами с собой. О стенах, которые были такими прочными и такими бессмысленными.
«Чего ты хочешь, Аврора?» — его вопрос прозвучал не как вызов, а как настоящая просьба. Понять.
Я закрыла глаза на секунду, собираясь с духом. Признаться в этом вслух было страшнее, чем стоять перед Василиском.
«Я хочу перестать притворяться.Что я тебя ненавижу. Что мне всё равно. Что твои серые глаза не первое, что я ищу в толпе с того дня в оранжерее.»
Наступила тишина. Я боялась открыть глаза и увидеть в его взгляде насмешку или, что хуже, жалость.
Но когда я посмотрела на него, я увидела лишь облегчение. Глубокое, всепоглощающее, смывающее с его лица всю привычную суровость.
«Чёрт возьми,Кроу, — он провёл рукой по волосам. — А я думал, это только я так... безнадёжно запутался.»
Он сделал шаг вперёд, и теперь между нами не было ничего. Ни книги, ни лжи, ни фамилий.
«Ты права.Это невыносимо.»
Его пальцы осторожно коснулись моей руки, скользнули по запястью к тому самому месту, где когда-то был шрам от спор. Его прикосновение было лёгким, как дуновение, но от него по всему телу разошлась волна тепла.
«Что мы будем делать?» — спросила я, почти не дыша.
«Я не знаю, — признался он. Его большой палец медленно водил по моей коже, и этот простой жест был красноречивее любых клятв. — Но я знаю, что не могу продолжать делать вид, что тебя не существует. Что этого не существует.»
Он не поцеловал меня. Он просто стоял, держа мою руку в своей, и этого было достаточно. В этом прикосновении было всё: и накопленная за месяцы ярость, и робкая надежда, и страх, и обещание.
«Все будут против,» — прошептала я, но уже не как предупреждение, а как констатацию неизбежной бури.
«Пусть, — его губы тронула та самая редкая, настоящая улыбка. — У нас есть запретный отдел. И, кажется, мы знаем, как хранить секреты.»
Вдали послышались шаги мадам Пинс. Мы разом отпрянули друг от друга, но связь между нами, натянутая, как струна, никуда не исчезла. Он посмотрел на меня — долгим, тёплым, бездонным взглядом — и молча указал головой на другой выход.
Я кивнула, и он растворился в лабиринте стеллажей. Я осталась одна, прижимая к груди руку, которую он только что держал. Библиотека была тиха, но для меня она звенела отголосками самого честного разговора в моей жизни. Разговора, который, возможно, слышали только книги. И они умеют хранить тайны.