Рождество в пустом замке
Снег густо укутал замок, превратив его в хрустальную шкатулку. Последние ученики, весело переговариваясь и таща чемоданы, устремились к дверям, за которыми ждали родители и запах хвои. Я стояла у высокого арочного окна в гриффиндорской гостиной и смотрела, как они уходят.
Решение остаться далось нелегко. Мама прислала уже три совиных послания, умоляя передумать. «Тебе нужен отдых, дорогая, а не это мрачное место в одиночестве.» Но именно одиночества мне и хотелось. Вернее, тишины. Тишины, чтобы разобраться в том хаосе, что бушевал внутри с того дня в оранжерее.
Гриффиндорская башня опустела почти мгновенно. Лия и остальные, попрощавшись с обещаниями прислать сладости, умчались на поезд. Теперь в огромной, украшенной гирляндами комнате была только я, потрескивание камина и призрачное эхо недавнего веселья.
Наступил вечер Рождества. Я накинула тёплый свитер и спустилась в Большой зал. Профессор МакГонагалл, оставшаяся за директора, с помощью заклинаний наряжала гигантские ёлки, от которых пахло хвоей и мандаринами. Она кивнула мне, и в её взгляде читалось понимание.
«С Рождеством, мисс Кроу. Ужин будет скромным, но, надеюсь, сытным.»
Зал, обычно шумный и многолюдный, был пуст и торжественен. Несколько длинных столов исчезли, оставив один, поменьше, у камина. За ним сидели те, кто, как и я, остался — пара застенчивых пуффендуйцев-первокурсников, угрюмый семикурсник из Когтеврана, что-то чертивший в блокноте, и...
Моё сердце пропустило удар.
За дальним концом стола, в тени, сидел Теодор Нотт.
Он был один. Перед ним стоял недопитый бокал с соком, а сам он смотрел на огонь в камине, его лицо было отстранённым и невозмутимым. Он не видел меня или делал вид.
Я медленно подошла и села напротив него, оставив между нами приличное расстояние. Он поднял взгляд. Серые глаза, обычно такие холодные, в свете пламени казались почти тёплыми.
«Кроу, — произнёс он ровно. — Я думал, ты уехала.»
«Я думала то же о тебе,» — ответила я, чувствуя, как учащается пульс.
«У меня... нет особого желания проводить праздники в пустом доме,» — сказал он коротко, и в его голосе не было жалости к себе, лишь констатация факта.
«Я понимаю.»
Мы сидели в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев. Это молчание было иным — не враждебным и не неловким, а почти комфортным. Мы были двумя островами в этом пустом зале, и между нами установилось хрупкое, безмолвное перемирие.
Профессор МакГонагалл подала ужин — жареную индейку, клюквенный соус, пудинг. Еда была восхитительной, но я едва чувствовала вкус. Я украдкой наблюдала за ним. Он ел медленно, его движения были точными и экономными. Он не пытался заговорить, но его присутствие было настолько осязаемым, что заполняло всё пространство вокруг.
Когда мы закончили, он отпил последний глоток и отодвинул бокал.
«Спасибо,что не пыталась поддерживать светскую беседу,» — сказал он, и в углу его рта дрогнула тень улыбки.
«Спасибо, что не напомнил мне о моей некомпетентности в зельеварении,» — парировала я.
Он встал. «С Рождеством, Аврора.»
И снова моё имя. На этот раз оно прозвучало тише, мягче. Он повернулся и вышел из зала, его тень скользнула по стене и растворилась в коридоре.
Я осталась сидеть, смотря на его пустой стул. Замок был тих и пуст. Но внутри меня впервые за долгие недели было спокойно. Это Рождество, проведённое в одиночестве, стало самым значимым праздником в моей жизни. Потому что я была не совсем одна. И это осознание было одновременно пугающим и самым дорогим подарком, который я могла бы получить.