Глава 16: Тепло
После той бури, что случилась между ними, в их общем мире воцарился странный, безмятежный покой. Острая боль в теле Сынмина прошла через пару дней, сменившись глухой, приятной памятью в мышцах, которая заставляла его иногда краснеть и украдкой поглядывать на Чонина. Но страх больше не жил в его глазах. Его заменило что-то новое — чувство глубокой, безоговорочной принадлежности.
Их жизнь вошла в новую, уютную колею. Односпальная кровать Чонина, которая раньше была символом разграниченного пространства, теперь стала центром их вселенной. Ночью они спали в ней вдвоем, и это требовало определенной сноровки. Чонин ложился на спину, а Сынмин пристраивался сбоку, прижимаясь всем телом, как маленький, теплый греющийся котенок. Его голова лежала на плече Чонина, а рука бессознательно обнимала его за грудь.
Именно в таком положении Чонин и проснулся в это субботнее утро. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, золотил ресницы Сынмина. Он спал глубоко, его дыхание было ровным и тихим. Чонин не двигался, боясь потревожить этот идеальный момент. Он смотрел, как его грудная клетка плавно поднимается и опускается под его рукой, и чувствовал прилив такой всеобъемлющей нежности, что ему становилось трудно дышать.
Он был его. Совершенно и полностью. И он был здесь, в его кровати, доверчивый и беззащитный.
Сынмин что-то пробормотал во сне и прижался ближе. Его рука, лежавшая на Чонине, разжалась, и он потянулся куда-то в сторону. Его пальцы нащупали на тумбочке старого, потрепанного плюшевого пса — того самого, неудобного, который когда-то был его единственным другом.
Не открывая глаз, Сынмин притянул игрушку к себе, зажав ее между собой и Чонином, и с удовлетворенным вздохом снова устроился поудобнее, обнимая теперь сразу двоих — и пса, и Чонина.
Чонин фыркнул от смешка, который тут же подавил, чтобы не разбудить его. Это было до неприличия мило. Его щенок. Его милый, неуклюжий щеночек, который даже во сне искал, к кому бы прижаться.
Он медленно, чтобы не потревожить его, наклонился и поцеловал Сынмина в макушку. Тот пах сном, теплом и теми самыми апельсинами. Это был запах дома.
Позже, когда они оба проснулись, день прошел в ленивом, студенческом безделье. Они разложили учебники и конспекты на полу, превратив его в импровизированную рабочую зону. Но учеха продвигалась медленно. Сынмин, пытаясь решить задачу, отвлекался на каждую мелочь — на пролетавшую за окном птицу, на скрип двери в коридоре, а чаще всего — на Чонина.
Он мог просто поднять на него глаза, улыбнуться своей тихой, светлой улыбкой и потянуться, чтобы поправить воротник его футболки, или просто коснуться его руки, как бы проверяя, что он все еще здесь. И каждый раз Чонин чувствовал, как по его телу разливается тепло.
— Ты меня отвлекаешь, — ворчал Чонин беззлобно, закрывая учебник.
— Прости, — тут же краснел Сынмин, но в его глазах не было ни капли раскаяния.
В ответ Чонин просто тянул его к себе, и они валялись на полу среди учебников, обнявшись, греясь друг о друге. Никакой поспешности, никакой яростной страсти, как тогда. Только медленное, ленивое удовольствие от простого присутствия друг друга.
Сынмин был как щенок не только в своей неуклюжести, но и в своей ласковости. Он постоянно искал прикосновений. Терся головой о его плечо, когда проходил мимо. Сидя спиной к нему, откидывался и прижимался затылком к его коленям. Казалось, физический контакт был для него такой же необходимостью, как воздух.
И Чонин, всегда такой сдержанный и закрытый, обнаружил, что жаждет этих прикосновений. Он, который раньше выстраивал стены, теперь ловил себя на том, что сам инициирует их — проводил рукой по его спине, когда тот работал за столом, играл с его волосами, пока тот засыпал.
Вечером они снова оказались в их кровати. Сынмин устроился на своем привычном месте, прижавшись боком к Чонину, и взял в руки книгу. Чонин обнял его за плечи, чувствуя, как под его ладонью медленно поднимается и опускается грудь Сынмина.
Все было хорошо. Так хорошо, что порой ему становилось страшно. Такого в его жизни не было никогда. Никаких драм, никаких скандалов, никакого одиночества. Только тихий вечер, тепло любимого тела рядом и плюшевый пес, зажатый между ними как немой свидетель того, как сильно изменилась их жизнь.
Сынмин отложил книгу, зевнул и повернулся к нему, уткнувшись носом в его шею.
—Я счастлив, — прошептал он, его голос был сонным и безмерно искренним.
Чонин крепче обнял его. Ответ был простым и таким же искренним.
—Я тоже.
И в этой тишине, в этом тепле, он понял, что нашел не просто любовь. Он нашел свой дом. И этот дом пах апельсинами, был завален разбросанными фломастерами и населен одним неуклюжим щенком, который обнимал во сне и его, и своего плюшевого пса. И это было абсолютно идеально.