Глава 15: Грань
После того поцелуя что-то в самой атмосфере их комнаты изменилось. Воздух стал гуще, насыщеннее. Каждое прикосновение, даже самое невинное — передача чашки, случайное касание плечом у раковины, — било током.
Чонин был прав: Сынмин был невыносимо мягким. Мягким в своих движениях, в своей улыбке, в том, как он прижимался к Чонину на диване, будто ища защиты и одновременно даря ее. Но теперь, сквозь эту мягкость, начала проступать другая, новая и оттого еще более сводящая с ума черта — неосознанная, природная сексуальность.
Это проявлялось в мелочах. В том, как он, потягиваясь после сна, выгибал спину, и большой кофта задиралась, обнажая тонкую полоску кожи на животе. В том, как он, концентрируясь, прикусывал свою пухлую нижнюю губу, отчего она становилась алой и влажной. В том, как его длинные ресницы отбрасывали тени на щеки, когда он задумчиво смотрел в окно, а его пальцы бессознательно теребили воротник свитера.
И этот контраст — детская беззащитность и пробуждающаяся чувственность — сводил Чонина с ума. Он, всегда такой собранный и контролирующий, чувствовал себя на грани. Его собственнический инстинкт, уже и так мощный, превратился в нечто первобытное и утробное. Он хотел не просто обладать. Он хотел поглотить.
Вечером Сынмин вышел из душа. Пар клубился за ним, окутывая его фигуру серебристым ореолом. На нем были только мягкие пижамные штаны и белая майка, насквозь промокшая в нескольких местах от капель, стекавших с его волос. Его кожа сияла румянцем, а те самые волосы, все еще пахнущие апельсином, теперь были темными от воды и прилипли к вискам и шее.
Он промокнул лицо полотенцем, и его движения были такими плавными, такими… гибкими. Он был ходячим искушением.
Чонин, сидевший на кровати и пытавшийся читать, почувствовал, как у него пересыхает в горле. Книга стала неинтересной. Единственным, что имело значение в этой комнате, был он.
— Иди сюда, — голос Чонина прозвучал на октаву ниже, почти как рык.
Сынмин вздрогнул, но не от страха. От предвкушения. Он медленно подошел, останавливаясь в паре шагов от него. Его глаза блестели, а грудь подымалась и опускалась чуть быстрее обычного.
Чонин протянул руку, не вставая, и схватил его за запястье. Кожа под его пальцами была горячей и влажной, невероятно нежной. Он потянул, и Сынмин легко, словно перышко, упал к нему на колени, издав тихий, сдавленный вздох.
— Ты сегодня… — Чонин не договорил, прижав лицо к его мокрой шее, вдыхая знакомый апельсиновый аромат, смешанный теперь с чистым, горячим запахом его кожи. — Ты сегодня просто издеваешься надо мной.
— Я… я ничего не делаю, — искренне прошептал Сынмин, его руки неуверенно обвились вокруг шеи Чонина.
— В этом-то и дело, — прохрипел Чонин и нашел его губы.
Этот поцелуй не был похож на предыдущие. В нем не было робости, не было вопросов. В нем было чистое, концентрированное желание. Голод. Чонин держал его так крепко, будто боялся, что он исчезнет, растворясь в воздухе, как пар из ванной. Его руки скользили по его спине под мокрой майкой, ощущая каждый позвонок, каждое напряжение мышц.
Сынмин таял у него на руках. Он был таким податливым, таким открытым. Его ответные поцелуи становились смелее, его пальцы впивались в волосы Чонина, притягивая его ближе. Он был мягким и горячим, как свежий хлеб, и Чонин умирал от голода.
Одной рукой Чонин обхватил его за талию, другой поддерживал за шею, полностью контролируя его положение, его дыхание, его мир. Он целовал его губы, его челюсть, его веки, снова возвращаясь к губам, все глубже и настойчивее.
— Чонин… — его имя на устах Сынмина прозвучало как стон, как молитва и как предупреждение.
Этот стон вернул Чонина к реальности. Он оторвался, его собственное дыхание было сдавленным. Он смотрел на Сынмина — растерянного, раскрасневшегося, с опухшими от поцелуев губами и огромными темными глазами. Он был самым прекрасным, что Чонин видел в жизни. И самым хрупким.
И этот страх — страх сломать его, страх напугать, страх перейти ту грань, за которой уже не будет пути назад, — заставил его замедлиться.
Он прижал Сынмина к себе, просто обняв, чувствуя, как тот мелко дрожит.
— Прости, — прошептал он ему в волосы. — Ты просто слишком… Ты слишком.
Сынмин спрятал лицо у него на шее.
—Я не хочу, чтобы ты останавливался, — его голос был глухим, но твердым. — Я… я не сломаюсь.
Но Чонин качал головой, все еще держа его в объятиях. Он был его. Только его. И он заслуживал не просто сиюминутной страсти, а чего-то большего. Чего-то, чего Чонин еще не мог дать, потому что его собственные чувства были ураганом, который мог разрушить все на своем пути.
— Не сегодня, — сказал он, и его голос прозвучал как обет. — Я не хочу торопиться. Не с тобой.
Он чувствовал, как Сынмин выдыхает — с облегчением или с разочарованием, он не был уверен. Но он прижимался к нему еще сильнее, доверчиво и безраздельно.
Чонин закрыл глаза, вдыхая его апельсиновый запах, чувствуя под ладонью каждый изгиб его спины. Его щенок. Его мальчик. Слишком сексуальный для его же здравомыслия и слишком мягкий для его дикого сердца. И эта борьба между желанием и обереганием становилась новой, самой изощренной пыткой. Но пыткой, от которой он не хотел избавляться. Никогда.
Слова «не сегодня» повисли в воздухе хрупкой, но несломленной преградой. Чонин чувствовал, как Сынмин дрожит у него на коленях, и эта дрожь говорила сама за себя — не о страхе, а о неутоленном желании, о готовности, о доверии, которое было сильнее любого разумного довода.
Он отстранился, чтобы посмотреть ему в лицо. Глаза Сынмина были полны слез — не от боли, а от нахлынувших чувств, от этой невыносимой близости и напряжения.
— Я не хочу ждать, — прошептал Сынмин, и его голос звучал так, будто он вот-вот сорвется. — Я не хрустальный. Я твой. И я хочу быть твоим... полностью.
Это «полностью» прозвучало как приговор и как освобождение. Последние остатки самоконтроля Чонина сгорели дотла. То, что произошло дальше, было не просто страстью. Это было землетрясение.
Он поднял Сынмина на руки — тот был на удивление легким — и перенес его на свою кровать. Его поцелуи больше не были нежными. Они были жгучими, властными, пометочными. Он срывал с него мокрую майку, и его ладони, шершавые от времени, скользили по его идеально гладкой, горячей коже, оставляя на ней розовые следы. Каждое прикосновение было заявлением о праве собственности, и Сынмин лишь глубже вжимался в матрас, отвечая тихими, прерывистыми стонами.
Когда Чонин вошел в него, Сынмин вскрикнул — коротко, резко, и на мгновение его тело напряглось от боли. Чонин замер, заглядывая в его глаза, готовый отступить, но Сынмин обвил его ногами и притянул ближе, его взгляд был мутным от слез и желания.
— Не останавливайся, — простонал он. — Пожалуйста.
И Чонин потерял берега. Его движения были не просто страстными, они были яростными, почти разрушительными. Он входил в него с такой силой, что кровать скрипела и билась о стену. Он держал его за бедра так крепко, что наутро там останутся синяки. Он прикусил его плечо, оставляя метку, чувствуя, как Сынмин бьется в конвульсиях под ним, его стоны становятся все громче, беспорядочнее, превращаясь в сплошной, исступленный вопль.
Это была не просто близость. Это было поглощение. Чонин стирал границы между ними, входя в него так глубоко, как только мог, стремясь стать частью его, навсегда. Он слышал, как Сынмин плачет, но это были слезы катарсиса, полного саморазрушения и возрождения в пламени этого желания.
Когда волна накрыла Чонина, мир взорвался в ослепительных искрах. Он крикнул, зарычав его имя, впиваясь пальцами в его кожу, и почувствовал, как Сынмин сжимается вокруг него в последнем, долгом оргазме, после которого его тело обмякло, полностью опустошенное.
Они лежали, тяжело дыша, оба покрытые потом, дрожащие. Чонин медленно вышел из него, и Сынмин тихо ахнул от переполняющих чувств.
Утром Чонин проснулся первым. Первое, что он увидел — это Сынмин, спящий на его груди. Его лицо было безмятежным, но когда тот попытался пошевелиться, чтобы встать в туалет, его тело скривилось от боли. Он сделал шаг и чуть не упал, его ноги подкосились. Мышцы бедер и ягодиц горели огнем, а глубоко внутри все ныло тупой, сладкой болью.
Чонин поймал его, не давая упасть. Он смотрел на него — на его беспомощную походку, на следы своих пальцев на его бедрах, на след от укуса на плече — и его охватила странная смесь дикого удовлетворения и острой нежности.
— Я... я не могу нормально ходить, — прошептал Сынмин, опираясь на него, его лицо пылало от смущения.
Чонин привлек его к себе и поцеловал в макушку, в волосы, все еще пахнущие апельсином.
— Знаю, — его голос был тихим и бездонно нежным. — Потому что ты мой. И теперь все об этом знают. Даже твое тело.
Он поднял его на руки, как тогда ночью, и понес в душевую. Сынмин обнял его за шею, спрятав лицо. Он не мог ходить. И в этой временной беспомощности, в этой боли, подаренной ему, была странная, извращенная правда. Правда о том, что он принадлежал Чонину не только душой, но и всем своим существом. И для него, человека, у которого никогда ничего не было, эта боль была самым дорогим подарком. Доказательством того, что он кому-то нужен. Так сильно, что тот не смог сдержаться.