Глава 14: Апельсиновый закат
Тот вечер на полу, под стук дождя, стал точкой отсчета. Неловкие объятия растопили последнюю стенку льда. Теперь они не просто сосуществовали и не просто зализывали раны. Между ними возникло новое, пульсирующее напряжение — осознанное и взаимное.
Несколько дней спустя они сидели на том же диване, плечом к плечу, якобы просматривая конспекты. Но учеха была лишь предлогом. Воздух был густым и сладким, как мед. Чонин не мог сосредоточиться. Его все больше тянуло к Сынмину, сидевшему так близко, что он чувствовал исходящее от него тепло.
Сынмин что-то бормотал себе под нос, пытаясь разобраться в формуле, и кончик его языка неловко высовывался от усердия. Чонин смотрел на него и чувствовал, как тает что-то глубоко внутри. Он больше не боролся с этим чувством.
— Сынмин-а, — его голос прозвучал хрипло.
Сынмин поднял на него глаза — большие, ясные, и в них не было ни капли прежнего страха. Было лишь ожидание и легкое смущение.
Чонин медленно, давая ему время отодвинуться, поднес руку к его лицу. Он провел большим пальцем по его щеке, ощущая подушечкой пальца невероятную мягкость кожи. Сынмин замер, его веки дрогнули, и он инстинктивно потянулся навстречу этому прикосновению.
Это было последней каплей.
Чонин наклонился и нашел его губы своими.
Первый поцелуй был робким и вопросительным. Второй... второго не было. Был один долгий, непрерывный, всепоглощающий.
Он не сдерживался больше. Его поцелуй был не вкрадчивым прикосновением, а властным, но нежным требованием. Он пил из его губ всю ту невысказанную нежность, всю боль, все одиночество, заменяя их чем-то горячим и живым. Его руки скользнули в волосы Сынмина, и тут его накрыло новой волной.
Волосы Сынмина... они были до неприличия мягкими, как пух только что вылупившегося птенца. И они пахли. Пахли спелым, сладким апельсином. Теплым, солнечным, как будто в его прядях застрял кусочек лета.
Чонин глубже утонул в поцелуе, притягивая Сынмина ближе, и тот безропотно поддался, издав тихий, задыхающийся звук где-то в глубине горла. Его собственные руки неуверенно поднялись и уцепились за плечи Чонина, как за якорь.
И тогда Чонин понял, что пахнет не только его волосы. Его кожа, его дыхание, сам воздух вокруг него — все было пропитано этим легким, свежим, апельсиновым ароматом. Это был запах его Сынмина. Запах чистоты, детской беззащитности и какой-то неземной нежности.
Этот аромат свел его с ума. Он целовал его губы, его уголки губ, его веки, снова возвращаясь к его губам, жаждая все больше. Сынмин был податливым и мягким — таким же мягким, как его волосы, как эта проклятая кофта, в которой он был тогда. Он таял в его объятиях, отвечая на каждый его жест с такой же искренней, хоть и неопытной страстью.
Чонин оторвался, чтобы перевести дух, прижав лоб ко лбу Сынмина. Они тяжело дышали, их сердца отбивали бешеный ритм в унисон.
— Ты, — выдохнул Чонин, его голос был грубым от желания, — пахнешь апельсинами. Везде. Как же это сводит меня с ума.
Сынмин, раскрасневшийся, с запекшимися от поцелуя губами, смущенно прикрыл глаза.
—Это... новый кондиционер для белья, — прошептал он, и в его голосе прозвучала смешная, неуместная практичность, от которой сердце Чонина сжалось еще сильнее.
Он рассмеялся, низко и счастливо, и снова поцеловал его, уже не так страстно, но с бездонной нежностью.
В этот момент Чонин понял окончательно и бесповоротно. Он не просто чувствовал собственнический инстинкт. Не просто желание заботиться. Он был влюблен. По уши. Без памяти. Как мальчишка.
Он был влюблен в этого неуклюжего, ранимого мальчика с волосами, пахнущими апельсинами, который мог своим одним присутствием превратить его жестокий, упорядоченный мир в нечто теплое, яркое и пугающе прекрасное.
— Ты мой, — прошептал он ему в губы, но теперь это звучало не как угроза, а как самая большая правда его жизни и как самое заветное желание. — Мой.
Сынмин не спорил. Он лишь кивнул, все так же прикрыв глаза, и прошептал в ответ то, от чего у Чонина перехватило дыхание:
— Ты... тоже мой.
Да. Он был его. Полностью и безраздельно. И это было самым страшным и самым прекрасным, что случалось с ним за всю его жизнь.