Самый неудобный плюшевый пес~☆ (Сынчоны)

Воздух в комнате все еще вибрировал от невысказанного признания. Слова «моя вещь» висели между ними, тяжелые и неоспоримые. Но вместо того чтобы испугаться окончательно, Сынмин, казалось, укрылся в них, как в крепости. В его мире, лишенном ориентиров, даже такое искаженное чувство собственности стало точкой опоры.

На следующее утро Сынмин рылся в своем шкафу, отыскивая что-то теплое. Осенний дождь застучал по стеклу, и в комнате повеяло прохладой. Он нашел то, что искал — большую, мешковатую кофту пастельно-голубого цвета, купленную когда-то на распродаже и забытую.

Он натянул ее. Кофта была на несколько размеров больше, и это было очевидно. Рукава сползали на кисти, скрывая его пальцы, а широкий воротник то и дело съезжал, обнажая хрупкую ключицу. Сынмин потянул рукав к лицу, уткнувшись в мягкую ткань, и его поза, его маленькая фигура в этой гора одежды, делали его невероятно... беззащитным. И бесконечно милым.

Чонин, сидевший за своим столом, поднял голову и замер. Его сердце совершило в груди что-то странное — не резкий толчок, а медленное, теплое сжатие. Он видел, как Сынмин, уютно устроившись в углу дивана, поджал под себя ноги, утонувшие в ткани кофты, и пытался закатать рукав, чтобы дотянуться до кружки. Это было зрелище такой чистой, неподдельной милоты, что все его защитные механизмы, вся осторожность, с которой он выстраивал каждое свое движение, мгновенно испарились.

Он не думал. Не анализировал. Его тело двинулось само.

Чонин встал, подошел к дивану и опустился на колени перед сидящим Сынмином, оказавшись чуть ниже его. Он был так близко, что видел, как расширились зрачки Сынмина от неожиданности, как его губы слегка приоткрылись, чтобы издать неслышный вопрос.

— Не двигайся, — тихо, почти молитвенно прошептал Чонин. Его голос был густым от переполнявших его чувств. — Просто... секунду.

Его руки сами потянулись к спрятанным в рукавах кистям Сынмина. Он взял их, ощутив под тканью тонкие, холодные пальцы. Он прижал эти закутанные в мягкую ткань ладони к своей груди, где бешено стучало сердце.

А потом наклонился и поцеловал его.

Это был не страстный или требовательный поцелуй. Это было легкое, трепетное прикосновение губами к его губам. Мимолетное, как дуновение. Поцелуй-исповедь. Поцелуй-благодарность. Поцелуй, в котором смешались все оттенки его чувств: и та самая удушающая собственность, и щемящая нежность, и горькое раскаяние, и безумная радость от того, что он просто здесь, в этой большой кофте, позволяя ему это.

Прикосновение длилось всего мгновение. Чонин отстранился, и осознание случившегося обрушилось на него с такой силой, что кровь отхлынула от лица. Что он наделал? Он только что разрушил хрупкое доверие, которое с таким трудом выстраивал.

Сынмин не дышал. Его глаза были огромными, в них плескался шок. Он сидел совершенно неподвижно, его закутанные в рукава руки все еще были прижаты к груди Чонина.

— Прости, — выдохнул Чонин, его голос сорвался. Он готов был отпрянуть, ожидая, что Сынмин оттолкнет его, убежит, вздрогнет. — Я не... я не сдержался. Ты просто выглядел так...

Он не успел договорить. Сынмин медленно, будто во сне, высвободил одну руку из-под его ладони. Его пальцы дрожали. Он не оттолкнул Чонина. Вместо этого он коснулся кончиками пальцев своих собственных губ, будто проверяя, не привиделось ли ему.

Потом его взгляд поднялся на Чонина. И в нем не было ни страха, ни отвращения. Была лишь ошеломленная тишина. И капля чего-то теплого, робкого, пробивающегося сквозь лед.

— Это... это потому что я твой? — прошептал он так тихо, что слова почти потонули в стуке дождя.

Чонин замер. Да, черт возьми. Да. Но не только. Это было сложнее, глубже, страшнее.

— Нет, — хрипло сказал он, все еще стоя на коленях перед ним, как рыцарь перед своим сюзереном. — Это потому что ты... ты вот такой. И я... я не могу больше притворяться, что это не сводит меня с ума.

Сынмин смотрел на него, и по его лицу медленно разливался румянец. Он снова спрятал лицо в зловеще большом воротнике кофты, оставив снаружи только свои огромные глаза.

— Понятно, — пробормотал он, и его голос прозвучал приглушенно из-за ткани.

Он не сказал «ладно». Не сказал «прощаю». Он просто позволил этому повиснуть в воздухе — новому, хрупкому и пугающему измерению между ними.

Чонин не стал настаивать. Он медленно поднялся, его колени онемели. Он отступил на шаг, давая Сынмину пространство.

Сынмин не убежал. Он просто сидел, уткнувшись в кофту, из которой теперь торчали только его покрасневшие кончики ушей. Но его поза была не скованной, а скорее... смущенно-задумчивой.

Чонин понял, что пересел еще одну невидимую границу. Но на этот раз, вместо того чтобы разбить что-то, его непослушное сердце, казалось, открыло дверь в еще более сложный, еще более опасный мир. Мир, где его щенок был не просто его вещью, а чем-то гораздо, гораздо более ценным.
Слова «Понятно» повисли в воздухе, и Чонин замер, ожидая чего угодно — отталкивания, слез, нового побега. Но Сынмин не двигался, лишь его пальцы, все еще спрятанные в рукавах, судорожно сжимали ткань.

Прошла минута, другая. Дождь за окном застучал сильнее, окутывая комнату уютным, изолирующим от всего мира коконом.

И тогда Сынмин медленно, очень медленно поднял голову. Он не смотрел в глаза Чонину, его взгляд скользил по его рукам, его плечам, его губам, будто заново узнавая его. Его собственные губы приоткрылись, чтобы сделать неуверенный вдох.

— Я... — его голос был тише шепота. — Я не знаю, как это должно быть... правильно.

Чонин чувствовал, как каждый мускул в его теле напряжен до предела. Он боялся пошевелиться.

— Никто не знает, Сынмин-а, — так же тихо ответил он. — Я... я первый раз в жизни чувствую что-то подобное. И я делаю все неправильно. Я пугаю тебя.

Сынмин покачал головой, и это было почти незаметно.

— Ты не пугаешь. Сейчас... сейчас не пугаешь. Мне... страшно от самого себя.

Эти слова заставили сердце Чонина сделать сальто. Он сделал шаг вперед, все еще давая тому пространство для отступления.

— Почему? — прошептал он.

— Потому что... когда ты отошел... мне стало холодно, — Сынмин выдохнул, и его признание, казалось, вырвалось против его воли. Он снова уткнулся лицом в воротник, но на этот раз его слова были отчетливо слышны. — И когда ты поцеловал... у меня внутри... все зажглось. И это неправильно. После всего, что было. Но это было.

Он наконец поднял на Чонина взгляд, и в его глазах стояла такая отчаянная, растерянная искренность, что у Чонина перехватило дыхание. Это не было согласием из жалости или покорностью от страха. Это была его собственная, тихая и испуганная война с самим собой.

— Ты имеешь право бояться. Имеешь право ненавидеть меня за те слова, — сказал Чонин, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — Но... позволь мне хотя бы согревать тебя. Если я могу.

Он не стал ждать ответа. Медленно, давая ему каждую секунду на отказ, он снова опустился на колени перед диваном и просто протянул руку, ладонью вверх. Приглашение. Выбор.

Сынмин смотрел на его руку, потом на его лицо. Его собственная рука, все еще спрятанная в рукаве, дрогнула. Он потянулся. Не кончиками пальцев, а всей своей закутанной в мягкую ткань ладонью, и положил ее в ладонь Чонина. Это было детское, доверчивое движение.

Чонин сомкнул пальцы, мягко удерживая эту теплую, закутанную в кофту руку. Он чувствовал, как та дрожит.

— Я тоже боюсь, — признался Чонин, глядя на их соединенные руки. — Боюсь снова сделать тебе больно. Боюсь, что мое чувство слишком удушающее. Но я не могу его вырвать. Оно... осело в костях.

Сынмин медленно сполз с дивана, опускаясь на пол рядом с ним. Большая кофта мягко шелестела. Теперь они сидели друг напротив друга на полу, колени почти соприкасались, а его рука все еще лежала в руке Чонина.

— У меня ничего нет, — прошептал Сынмин, и в его голосе не было жалости к себе, лишь констатация. — Ни семьи, ни прошлого, которое хотелось бы помнить. Только эта комната. И... и ты. И это чувство... которое я не понимаю. Оно единственное, что есть. И оно... связано с тобой.

Он сделал шаг. Не физический, а эмоциональный. И он был огромен.

Чонин не смог сдержать дрожащий выдох. Он поднял свою свободную руку и так же медленно, как и все его движения в последние дни, прикоснулся к щеке Сынмина. Тот зажмурился, но прижался к его ладони.

— Тогда давай будем бояться вместе, — предложил Чонин, и его голос наконец обрел какую-то твердость, не тираническую, а оберегающую. — И искать это «правильно»... вместе.

Сынмин кивнул, все еще не открывая глаз. Его ресницы были влажными.

— Ладно, — он сказал это слово, и на этот раз оно прозвучало не как капитуляция, а как начало. Нового договора. Новой главы.

Чонин не стал целовать его снова. Вместо этого он просто притянул его к себе, обняв через толстый слой мягкой ткани. Сынмин не сопротивлялся. Он уткнулся лицом в его плечо, его дыхание было горячим и неровным. Он был таким маленьким в его объятиях. Таким своим.

И они сидели так на полу, под стук дождя, два сломанных человека, нашедших в другом не спасителя, а такого же заблудившегося. Но теперь — заблудившегося вместе. И от этого самое темное в их прошлом будущее вдруг стало казаться не таким уж и пугающим.

Ведь это было взаимно.