Глава 12: Право собственности
Их хрупкое перемирие медленно обрастало привычками. Чонин научился читать микродвижения Сынмина – легкое подрагивание ресниц, напряжение в пальцах – и вовремя смягчал голос или отступал на шаг. Сынмин, в свою очередь, начал снова оставлять следы своего присутствия: забытая на столе ручка, разбросанные фломастеры. Это были крошечные маячки нормальности.
Чтобы «выйти из скорлупы», как мысленно называл это Чонин, он стал вытаскивать Сынмина на короткие прогулки. Сегодня это было кафе неподалеку от общежития. Сынмин сидел, сгорбившись над чашкой горячего шоколада, и украдкой наблюдал за людьми. На его лице появилось что-то, отдаленно напоминающее умиротворение.
Именно это выражение и поймал Чонин, когда отвлекся на сообщение в телефоне. Он смотрел на Сынмина, на его беззащитный затылок и длинные ресницы, и в груди что-то теплое и тяжелое устроилось поудобнее. Его, – пронеслось в голове четко и ясно. Он снова здесь. Он мой.
Мысль была тиранической, но в тот момент она казалась Чонину не чем-то ужасным, а констатацией факта. Он пережил бурю, он каялся, он заслужил право чувствовать это.
Идиллию нарушила официантка. Веселая, улыбчивая, она подошла, чтобы забрать пустые тарелки.
— О, какой милый! — с этим восклицанием она протянула руку и потрепала Сынмина по волосам, как щенка.
Сынмин замер. Его плечи напряглись, он инстинктивно отклонился, но уйти от прикосновения не мог – спина упиралась в спинку дивана. Его лицо выражало чистейший дискомфорт: глаза округлились, губы сомкнулись в тугую ниточку. Он бросил быстрый, панический взгляд на Чонина.
— Эй, парень, тебе тут ничего не нужно? — продолжала девушка, уже обращаясь к нему, но ее рука все еще лежала у него на голове.
Чонин увидел это все: и напряжение Сынмина, и его немой крик о помощи. И та тихая, черная и едкая субстанция, что когда-то вырвалась наружу в их комнате, снова пошевелилась в нем. Но на этот раз она была направлена вовне. На чужака, который посмела прикоснуться к его вещи.
Он не кричал. Не вскакивал. Его движение было обманчиво плавным. Он поднял руку и накрыл ладонью руку официантки, мягко, но неумолимо снимая ее с головы Сынмина.
— Ему неудобно, — голос Чонина был тихим, низким и обжигающе вежливым. В нем не было места для возражений.
Официантка отшатнулась, как от укуса. Ее улыбка сползла с лица.
— А... извините, — пробормотала она и, хватанув поднос, ретировалась.
Воздух за столом сгустился. Сынмин сидел, не дыша, глядя на Чонина широко раскрытыми глазами. В них читался шок, остаточный испуг и... облегчение.
Чонин медленно разжал пальцы, отпуская руку девушки, и откинулся на спинку стула. Его собственное сердце билось где-то в горле. Он снова посмотрел на Сынмина и увидел, как тот медленно выдыхает, его плечи наконец-то расслабляются.
— Прости, — снова сказал Чонин, но на этот раз тихо, обращаясь только к нему. — Она не должна была этого делать.
Сынмин покачал головой.
—Ничего... Спасибо.
Он уставился в свою чашку, но через секунду его взгляд снова метнулся к Чонину. В нем появилось что-то новое, не страх, а скорее осознание. Он видел, как Чонин защитил его. Но он также видел и ту холодную, безраздельную власть в его глазах, когда тот снимал руку официантки.
Чонин поймал этот взгляд и понял все. Он понимал, что его реакция была чрезмерной. Что-то дикое и первобытное в нем просто обозначило свою территорию. И Сынмин это почувствовал.
Они шли обратно в полном молчании, но оно снова изменилось. Былое напряжение страха уступило место новому, более сложному. Сынмин не отстранялся, он шел рядом, погруженный в свои мысли.
Когда они вернулись в комнату и дверь закрылась, Сынмин остановился посреди комнаты. Он повернулся к Чонину.
— Ты... тогда... в кафе... — он подбирал слова.
—Я не трону ее больше, — быстро сказал Чонин, ошибочно истолковав его hesitation.
—Я не о ней, — Сынмин покачал головой. Он посмотрел прямо на Чонина. — Ты смотрел на нее... как будто хотел раздавить.
Чонин замер. Он не ожидал такой проницательности.
— Она причиняла тебе дискомфорт, — ответил он уклончиво.
—Да. Но... — Сынмин замолчал, словно боясь произнести следующее вслух. — Ты смотрел на нее не как на человека, который защищает. А как на того, кто охраняет свою вещь.
Он не сказал это с упреком. Скорее, с любопытством и долей страха.
Чонин не нашелся, что ответить. Потому что это была правда. Голая и неприукрашенная.
Он подошел к Сынмину, и на этот раз тот не отпрянул. Чонин медленно поднял руку и, дав ему время отойти, коснулся его волос – там, где только что была рука официантки. Его прикосновение было совершенно иным: нежным, почти робким.
— Может, так и есть, — тихо признался Чонин, глядя ему в глаза. — Но моя вещь... я ее больше никогда не сломаю. И никому не дам в обиду.
Сынмин замер под его ладонью. Его щеки порозовели. Он не ответил. Просто закрыл глаза и позволил этому прикосновению остаться. Это было страшно. Это было неправильно. Но после пяти дней одиночества и страха, после чужих прикосновений, которые были неприятны, это – possessive, но безопасное прикосновение – казалось единственным якорем в бушующем море.
Он был чьим-то. И, возможно, в его разрушенном мире это было не так уж и плохо..