Глава 11: Хрупкое стекло
Тишина в комнате стала иной. Раньше она была пустой и гулкой, теперь же она наполнилась невысказанными словами и страхом, который исходил от Сынмина волнами. Чонин чувствовал его кожей.
Сынмин вернулся, но не вернулся по-настоящему. Он был призраком, тенью, которая молча скользила по комнате. Он не смотрел на Чонина, не начинал разговор, отвечал односложно, если к нему обращались. Его обычная неуклюжесть сменилась неестественной, натянутой собранностью, будто он всеми силами старался занимать как можно меньше места и не производить ни звука.
Чонин пытался. Он купил его любимые пирожные, поставил на стол. Сынмин вежливо кивнул, но не притронулся. Он предложил помочь с учебой. В ответ услышал тихое «справлюсь сам».
Но самое ужасное было в другом.
Однажды Чонин, раздражаясь на заевшую застежку на рюкзаке, резко дернул ее. Металлический звук щелчка прозвучал как выстрел.
Сынмин, сидевший за столом, инстинктивно вздрогнул всем телом и резко отпрянул, подняв руку, как бы закрываясь от удара. Это было мгновенное, животное движение. Он тут же опустил руку, покраснел и уткнулся в учебник, но ледяная волна стыда и ужаса накатила на Чонина.
Он все понял.
Его гнев, его слова, его молчаливое наблюдение за тем, как Сынмин падает... Он не просто обидел его. Он вселил в него страх. Физический, неподдельный страх.
С этого момента Чонин стал следить за каждым своим движением. Он больше не хлопал дверью, не бросал вещи, не вставал резко с кровати. Он ходил по комнате, как по тонкому льду, стараясь ступать как можно тише. Он стал говорить мягче, ниже, предваряя свои фразы легким покашливанием, чтобы не напугать его внезапным звуком своего голоса.
Он чувствовал себя смотрителем в музее, где главным экспонатом был хрупкий, потрескавшийся фарфор. Один неверный шаг — и он рассыплется в прах.
Однажды вечером Чонин не выдержал. Он видел, как Сынмин пятый раз перечитывает одну и ту же страницу, его плечи были напряжены до предела.
— Сынмин-а, — тихо начал он, предварительно постучав костяшками пальцев по своей тумбочке, чтобы привлечь внимание, а не испугать. — Я... я знаю, что слова сейчас ничего не стоят. Но я должен сказать. Я был тварью. Самодовольным, жестоким ублюдком. То, что я сказал... это была неправда. Ни единого слова.
Сынмин не обернулся, но Чонин видел, как замерли его пальцы, сжимающие карандаш.
— Ты не катастрофа, — голос Чонина дрогнул. — Ты... ты просто Сынмин. И я привык к тебе. К твоему... ко всему твоему. К тому, как ты роняешь зубную пасту, как мурлычешь во сне, как оставляешь заметки на холодильнике. Эта комната была мертвой, пока ты не появился.
Он сделал паузу, собираясь с духом.
— Я не прошу простить меня. Я не заслужил этого. Но... пожалуйста, просто знай. Я сожалею. Больше всего на свете.
Сынмин медленно повернулся. В его глазах стояли слезы, но это были не слезы обиды, а что-то более сложное — боль, смешанная с облегчением.
— Я... я знаю, что ты не хотел, — прошептал он. — Но было так страшно. И больно. Я думал... я думал, ты меня ненавидишь. По-настоящему.
— Никогда, — хрипло выдохнул Чонин. — Это была не ненависть к тебе. Это была ярость на себя, на мир... а ты просто оказался ближе всего.
Он медленно, давая Сынмину время отпрянуть, протянул руку. Не чтобы дотронуться, а просто, ладонью вверх, как знак перемирия.
Сынмин смотрел на его руку, потом на его лицо. Он все еще боялся. Чонин видел эту тень в его глазах. Но потом, медленно, неуверенно, Сынмин протянул свою руку и коснулся кончиками пальцев его ладони. Это было не рукопожатие, а просто мимолетное, хрупкое прикосновение.
— Ладно, — тихо сказал Сынмин. Всего одно слово. Но для Чонина оно прозвучало громче любого оркестра.
Он не стал настаивать. Просто кивнул и убрал руку. Но в воздухе что-то переменилось. Лед тронулся.
Позже, когда они готовились ко сну, Чонин нечаянно уронил книгу. Громкий хлопок заставил его самого вздрогнуть. Он тут же посмотрел на Сынмина.
Тот тоже вздрогнул, но на этот раз не отпрянул. Он просто замер на секунду, потом глубоко вздохнул и посмотрел на Чонина. И в его взгляде не было паники. Была лишь усталая понимающая грусть.
Это был маленький шаг. Крошечный, почти невидимый. Но гора страха между ними сдвинулась с места. Чонин понял, что починка займет не день и не неделю. Но он был готов. Он должен был быть готов. Ради того, чтобы его щенок снова перестал бояться собственной тени.