Глава 17: Мой дом/конец
Все когда-нибудь заканчивается. Закончился и тот странный, болезненный танец, что когда-то связывал их узами обиды и боли. Он трансформировался во что-то иное — прочное, теплое и невероятно простое.
Их жизнь обрела свой ритм, свою мелодию, сложенную из тихих утренних вздохов, скрипа пера в ночной тишине и смеха, который теперь был таким же частым гостем в их комнате, как и тишина.
Однажды вечером Чонин сидел за столом, доделывая проект. За его спиной, на их — теперь уже безоговорочно их — кровати, возился Сынмин. Чонин слышал шелест страниц и довольное похныкивание, когда тот находил что-то интересное в своем комиксе.
Чонин откинулся на спинке стула, чувствуя приятную усталость в спине. Он обернулся. Сынмин сидел, поджав ноги, закутанный в тот самый большой голубой свитер. На коленях у него лежал открытый комикс, а рядом, прислоненный к подушке, сидел тот самый неудобный плюшевый пес. Одна рука Сынмина лежала на странице, а другой он бессознательно теребил игрушку за ухо.
Он почувствовал на себе взгляд, поднял глаза и улыбнулся. Широко, по-щенячьи, заставляя глаза превратиться в два веселых полумесяца.
И тут Чонина накрыло. Не страсть, не желание, не собственнический инстинкт. А абсолютная, безоговорочная ясность.
Он смотрел на этого человека — на его растрепанные волосы, на его беззащитную улыбку, на его доверчивые глаза — и понимал. Это было оно. Тот самый человек, с которым он хотел просыпаться каждое утро. Тот, чей беспорядок на столе не раздражал, а забавлял. Тот, чье присутствие превращало четыре стены общежития в единственное место на земле, которое он мог назвать домом.
Сынмин, поймав его задумчивый взгляд, насторожился.
—Что-то не так? — спросил он, голос его звучал немного обеспокоенно.
Чонин встал, подошел к кровати и опустился перед ним на колени, как делал это уже не раз. Он взял его лицо в свои ладони. Руки его были твердыми и уверенными, но прикосновение — безмерно нежным.
— Все правильно, — тихо сказал Чонин. Его голос был низким и спокойным, как поверхность озера в безветренный день. — Абсолютно все.
Он не сказал «я люблю тебя». Эти слова казались ему сейчас слишком маленькими, слишком заезженными для того, что он чувствовал. Вместо этого он сказал то, что было глубже и правдивее любой любви.
— Ты — мой дом, Сынмин-а.
Глаза Сынмина наполнились слезами. Но на этот раз это были слезы понимания. Он прикрыл ладони Чонина своими и кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
Он знал. Он чувствовал то же самое. Этот человек с его суровым лицом и руками, которые могли быть такими жестокими и такими бережными, был его пристанью. Его крепостью. Его единственным и самым верным другом.
Чонин наклонился и поцеловал его. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй-обет. Поцелуй-клятва. Поцелуй, который ставил точку в их прошлом и открывал бесконечность их будущего.
Когда они оторвались, Сынмин уткнулся лбом в его плечо.
—И ты — мой, — прошептал он. — Мой самый неудобный, самый лучший плюшевый пес.
Чонин рассмеялся, глубоко и счастливо. Он обнял его, прижимая к себе, чувствуя, как бьется его сердце — трепетно и часто, как птичка.
Они сидели так, на полу, в лунном свете, заливавшем их комнату. Никто из них не вспоминал о боли, о страхе, о пяти днях тишины. Все это было просто ступенями, которые привели их сюда. К этому моменту. К этому теплу. К этому дому, который они нашли друг в друге.
И плюшевый пес, сидевший на подушке, казалось, смотрел на них своими стеклянными глазами, и его глупая улыбка наконец обретала смысл. Он был свидетелем. Свидетелем начала.
————————————————————
Спасибо что прочитали! Я старалась