Глава 7: Привычный хаос
Возвращение Сынмина в комнату 407 было обставлено с тем же размахом, что и все его предыдущие появления. Он не смог просто открыть дверь — он зацепился рюкзаком за косяк, и, пытаясь высвободиться, выронил на пол связку ключей, которая с грохотом разлетелась в разные стороны.
— Тихо, зверье, — раздался из-за стола ровный, безразличный голос. — Только вернулся и уже объявил тревогу.
Но в этой фразе не было прежней ледяной струйки. Была... усталая привычка. Почти — тепло.
Сынмин расплылся в широкой, виноватой улыбке, его глаза, наконец-то снова яркие, блестели.
—Прости! Я нечаянно. Рука мешает.
Он показал на свою гипсовую руку, как на универсальное оправдание всем будущим и прошлым грехам. Чонин лишь покачал головой, отложив планшет. Его взгляд скользнул по гипсу, по все еще бледному, но уже не такому изможденному лицу, и он мысленно отметил, что даже синяк на щеке пожелтел и почти сошел.
Комната снова ожила. Вернулся ее звуковой ландшафт: грохот падающих учебников, шуршание пакетов, возня в шкафу и счастливое, немного глупое бормотание Сынмина самому себе. Чонин делал вид, что погружен в работу, но уголек его гнева и тревоги, тлевший все эти дни, наконец погас, сменившись странным, глубоким удовлетворением.
Вечером Сынмин, пытаясь одной рукой разогреть лапшу в микроволновке, умудрился пролить бульон на себя и на пол. Он в панике метнулся за тряпкой, забыв про дверцу шкафа, и встретился с ней лбом.
— Ай! — он присел на корточки, хватаясь за голову.
Чонин, не отрываясь от экрана, протянул руку в сторону стола, где лежала коробка с пластырями, и потыкал в нее пальцем.
—Там. Уже заготовлено.
Сынмин, потирая лоб, неловко подобрался к столу и взял пластырь.
—Спасибо... Ты как будто знал.
— Я всегда знаю, — Чонин бросил на него короткий взгляд. — С тобой нужно быть готовым ко всему. Как к стихийному бедствию.
Сынмин засмеялся, и этот звук, звонкий и искренний, заполнил комнату. Чонин почувствовал, как что-то в его груди отзывается на этот смех тихим, спокойным эхом.
Позже, когда Сынмин пытался одной рукой застелить постель и в очередной раз запутался в простыне, Чонин не выдержал. Он тяжело вздохнул, подошел к его кровати и молча, ловкими движениями, распутал его и аккуратно заправил уголок.
— Спасибо, — прошептал Сынмин, глядя на него снизу вверх большими, благодарными глазами. — Я... я правда стараюсь быть аккуратнее.
Чонин посмотрел на него — на этот большой, неуклюжий комок нежности с гипсом и пластырем на лбу — и почувствовал, как в уголках его губ дрогнула та самая, редкая усмешка.
— Не старайся, — сказал он тихо, почти нежно. — Так теряешь индивидуальность.
Он вернулся на свою сторону, к своему порядку. Но через некоторое время его взгляд упал на плюшевого пса, который сидел на тумбочке Сынмина, прислонившись к лампе. Чонин потянулся, взял его и поставил его ровно посередине стола, на нейтральной территории, повернув мордой к Сынмину.
Сынмин, уже лежа в кровати, увидел это. Он не сказал ничего. Он просто улыбнулся своей самой светлой, самой щенячьей улыбкой и прикрыл глаза.
Чонин выключил свет и устроился на своей кровати. В тишине комнаты теперь не было тяжести, лишь ровное дыхание Сынмина и тихий скрежет его собственных мыслей. Его личный апокалипсис вернулся. Его щенок был дома. И его мир, некогда выстроенный с идеальной точностью, был снова перевернут с ног на голову. И почему-то теперь это было именно то, что ему было нужно.