Глава 6: Бледное откровение
Больничная палата была стерильной и бездушной. Воздух плотно пах антисептиком, перебивая даже сладковатый запах крови, который, казалось Чонину, все еще стоял в его ноздрях. Он сидел на жестком пластиковом стуле у кровати, не сводя глаз с Сынмина.
Тот спал, благодаря уколу обезболивающего. Его левая рука, загипсованная по локоть, лежала на одеяле. Лицо было бледным, почти прозрачным, под глазами залегла густая тень. Но это было еще не все.
Медсестра, переодевая его в больничную рубашку, на время сняла с него всю одежду. И теперь Чонин видел то, что было скрыто раньше.
Тело Сынмина, лишенное привычного балахона-футболки, оказалось на удивление хрупким. Не худым — в нем была мягкая, щенячья полнота, но совершенно лишенная его собственной рельефной мускулатуры. Кожа была очень светлой, почти фарфоровой, что делало каждое пятно, каждый синяк еще более чудовищным.
И синяков было много.
Багровые, синие, желтеющие по краям. Старые и свежие. Они покрывали его ребра, предплечье здоровой руки, плечо. Это была не история одного вечера. Это была хроника долгого, методичного уничтожения. Карта боли, нарисованная на его коже.
Чонин сглотнул комок, подступивший к горлу. Его собственная, недавняя ярость, горячая и всепоглощающая, сменилась леденящим, безмолвным ужасом. Он сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы.
Он смотрел на это бледное, избитое тело и видел не просто соседа. Он видел того самого щенка, которого он в сердцах назвал «ходячим апокалипсисом». Того, кто ронял вещи, грохался на пол и своим простодушием и неуклюжестью медленно, но верно стирал ледяную скорлупу вокруг его сердца. И этот щенок все это время жил с такой болью.
Медсестра ушла, оставив их одних. Чонин медленно, почти не дыша, потянулся вперед. Его пальцы, обычно такие точные и уверенные, дрожали. Он не прикоснулся к синякам. Он просто провел кончиками пальцев по здоровому, неповрежденному участку кожи на предплечье Сынмина. Кожа была прохладной и невероятно мягкой.
В этот момент Сынмин пошевелился и тихо застонал. Его веки дрогнули, и он медленно открыл глаза. Взгляд был мутным от лекарств, но в нем не было прежней пустоты. Была усталость. И боль.
Он посмотрел на Чонина, потом на свою загипсованную руку, и осознание всего случившегося вернулось к нему. Он попытался пошевелиться и снова застонал, на этот раз от резкой боли.
— Лежи смирно, — тихо сказал Чонин, убирая руку. Его голос звучал хрипло. — У тебя перелом лучевой кости. И... много ушибов.
Сынмин кивнул, закрывая глаза. Потом снова открыл их, и его взгляд упал на свою обнаженную грудь, на фиолетовые пятна.
— Теперь ты все видел, — прошептал он, и в его голосе прозвучал стыд. Глубокий, выстраданный стыд.
Чонин почувствовал, как что-то сжимается у него в груди.
—Да, — коротко ответил он. Потом, после паузы, добавил: — Почему ты никогда не говорил?
Сынмин слабо улыбнулся, и это было самое печальное выражение лица, что Чонин когда-либо видел.
—А что бы изменилось?
— Я бы убил его раньше.
Это было сказано абсолютно ровно, без тени эмоций. Но в тишине больничной палаты эти слова прозвучали громче любого крика.
Сынмин посмотрел на него, и его глаза наполнились слезами. Он попытался их смахнуть здоровой рукой, но Чонин был быстрее. Он взял со столика бумажную салфетку и сам, с неожиданной нежностью, промокнул его щеки.
— Не плачь, — сказал он. — Все кончено.
— Спасибо, — выдохнул Сынмин, его голос дрожал. — Ты... ты спас меня.
Чонин покачал головой, глядя на это бледное, хрупкое существо в больничной койке.
—Я просто защищал свое. Ты ведь понял это уже, да? — он посмотрел ему прямо в глаза, не позволяя отвернуться. — Ты — мой. Моя проблема. Моя ответственность. Мой... щенок.
Он произнес это последнее слово без тени насмешки. Скорее, с каким-то новым, непривычным для него самого оттенком — собственности, смешанной с нежностью.
Сынмин смотрел на него, и слезы текли по его вискам, но теперь это были слезы облегчения. Он кивнул, слабо сжимая пальцы здоровой руки.
— Ладно, — прошептал он. — Ладно.
Чонин откинулся на спинку стула, не отпуская его взгляд. Он больше не видел перед собой неуклюжего соседа. Он видел человека, которого ему предстояло беречь. И глядя на это бледное, уязвимое тело, он дал себе новый, беззвучный обет. Никто и никогда больше не оставит на нем ни синяка, ни царапины. Никто.