Самый неудобный плюшевый пес~☆ (Сынчоны)

На этот раз тишина была другой. Не растерянной, как после потери пса, а тяжелой, густой, как смола. Сынмин перестал шуметь. Он не ронял вещи, не спотыкался, не грохался на пол. Он просто... перемещался. Тенью. Его улыбка, которая за последние недели стала появляться все чаще, исчезла без следа. Даже его плюшевый пес, торжественно восседающий на подушке, казалось, смотрел на мир стеклянными глазами.

Чонин сначала не придал значения. Подумал, что у того дедлайны или просто плохое настроение. Но дни шли, а Сынмин не «включался» обратно. Он выходил утром и возвращался поздно, его плечи были ссутулены, взгляд устремлен в пол.

И вот, одним вечером, дверь открылась, и Сынмин вошел. Он не просто вошел — он вплыл, как призрак. Его куртка была в пыли, а на щеке красовался свежий, багровый синяк. Второй цветом ел растекался под рукавом на запястье. Он не посмотрел в сторону Чонина, не сказал ни слова. Сделал несколько шагов от двери и просто рухнул на пол. Не с грохотом, как обычно, а тихо, почти беззвучно, как подкошенный цветок.

Это было страшнее любого его обычного грохота.

Чонин, работавший за столом, замер. Первой реакцией было привычное раздражение: «Опогда он уже перестанет падать?» Но оно тут же сменилось ледяным ужасом. Он оттолкнулся от стола и оказался рядом за секунду.

— Сынмин?

Ответа не последовало. Сынмин лежал на боку, прижавшись щекой к прохладному линолеуму, его глаза были широко открыты и полны такой бездонной боли, что у Чонина перехватило дыхание. Он не плакал. Он просто сломался.

— Эй, — голос Чонина прозвучал тише и мягче, чем когда-либо. Он опустился на колени, его рука инстинктивно потянулась дотронуться до плеча Сынмина, но замерла в сантиметре от него. Он боялся прикоснуться. Боялся сломать что-то окончательно. — Что случилось?

Сынмин медленно перевел на него взгляд. В его глазах не было ни страха, ни стыда. Только пустота.
—Ничего, — прошептал он хрипло. — Все как всегда.

«Все как всегда». Эти слова прозвучали как приговор. Чонин взглянул на синяк, на ссадины на костяшках пальцев — будто он обо что-то бил или пытался защититься. И тут все кусочки пазла сложились в ужасающую картину. Грусть, не связанная с игрушкой. Побеги из комнаты. И эти раны. Не ушибы от мебели, а следы... чужой злобы.

— Кто? — спросил Чонин, и его голос снова стал твердым, как сталь. Лис, почуявший угрозу.

Сынмин снова закрыл глаза, отворачиваясь.
—Не надо. Просто... не надо.

Но Чонин уже не слушал. Он аккуратно, но настойчиво взял Сынмина под мышки.
—Вставай. Ты не можешь лежать на полу.

На этот раз он поднял его не как перышко, а с усилием, чувствуя, как все тело Сынмина обмякло и не оказывает сопротивления. Он усадил его на кровать, прислонив к стене. Потом молча направился в умывальную комнату и вернулся с тазиком с теплой водой, антисептиком и чистым полотенцем.

Он не спрашивал разрешения. Он смочил уголок полотенца и осторожно, почти с хирургической точностью, начал протирать ссадину на щеке. Сынмин вздрогнул, но не сопротивлялся. Он просто сидел, глядя в пустоту, пока Чонин обрабатывал его раны. Воздух в комнате был наполнен немым диалогом: болью одного и сосредоточенной яростью другого.

Закончив, Чонин отставил тазик. Он сел рядом на кровать, не касаясь Сынмина, но его присутствие было ощутимым, как щит.

— Родители? — тихо спросил Чонин, глядя прямо перед собой.

Сынмин сжался. Это было подтверждением.

— Отец, — выдохнул он, и это слово прозвучало как стон. — Он... он приехал без предупреждения. Деньги нужны были. Я сказал, что у меня нет. Он... не поверил.

Чонин сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он представлял себе это: этот большой, неуклюжий, но беззлобный щенок, столкнувшийся с грубой силой. Не с бездушной мебелью, а с тем, кто должен был его защищать.

— Больно? — глупо спросил Чонин, кивнув на синяк.

— Не очень, — соврал Сынмин.

Они сидели в тишине несколько минут. Потом Сынмин медленно потянулся к своему плюшевому псу и прижал его к груди, ища утешения в знакомой мягкости.

— Завтра, — без предисловий начал Чонин, — ты идешь со мной. К коменданту. Подаем заявление на запрет ему появляться в общежитии.

Сынмин испуганно посмотрел на него.
—Нет! Ты не понимаешь, он...

— Я все понимаю, — перебил его Чонин. Его голос был низким и не допускающим возражений. — Он не имеет права тебя трогать. Никто не имеет права.

Он посмотрел на Сынмина, и в его лисьих глазах горел холодный огонь.
—Ты мой сосед. Моя проблема. Моя... ответственность. И я не позволю кому бы то ни было приходить на мою территорию и калечить моего ретривера. Понятно?

Сынмин замер, глядя на него. В его потухших глазах что-то дрогнуло. Слово «мой», повторенное несколько раз, прозвучало не как собственничество, а как обет. Как крепостная стена.

Он кивнул, почти незаметно.

Чонин тяжело вздохнул и встал.
—Ложись спать. Утром разберемся.

Он вернулся к своему столу, но уже не работал. Он сидел, глядя на экран, но не видя его, планируя свои действия с холодной, безжалостной логикой. Его территория была нарушена. Его щенок ранен. И лис знал, что делать с теми, кто посягает на его нору.

А Сынмин, все еще прижимая к себе пса, смотрел на эту напряженную спину и впервые за долгое время чувствовал, что он не один. Что у него есть не просто сосед. У него есть защитник.

Тишину ночи разорвал звук, от которого Чонин проснулся мгновенно, будто его ударили током. Не привычный грохот или стон, а сдавленный, ужасающий крик, тут же придушенный. И хриплый, пьяный рык другого мужчины.

Сердце Чонина пропустило удар. Он сорвался с кровати прежде, чем успел осознать происходящее. Из-за двери в коридор доносились приглушенные звуки борьбы, тяжелое дыхание и тот самый голос, который он слышал лишь однажды по телефону – хриплый, полный злобы.

— Будешь знать, как отца ослушиваться, тварь!

Чонин рванул дверь. Картина, открывшаяся ему, врезалась в мозг навсегда. В слабом свете ночника отец Сынмина, крупный и заплывший мужчина, прижимал его к стене. В его руке поблескивал лезвие ножа. Сынмин, бледный как полотно, пытался вырваться, его левая рука неестественно выгибалась, а на губах выступила кровь.

«Перелом. Нож».

Мысли пронеслись со скоростью пули. Но ярость, что поднялась в Чонине, была медленной, густой и абсолютно животной. Это был не гнев. Это была холодная, всепоглощающая ярость хищника, зашедшего на его территорию и ранившего его.

Он не кричал. Не тратил время на слова. Он просто двинулся вперед.

Отец Сынмина услышал шаги и обернулся, занося нож. Но Чонин был быстрее. Он был мускулистым не для галочки – каждая мышца была отточены годами тренировок. Ударом ребра ладони по запястью он заставил мужчину выпустить нож с болезненным хрустом. Второй удар, точный и безжалостный, в солнечное сплетение, заставил того сложиться пополам с булькающим выдохом.

Но ярость Чонина еще не была утолена. Он видел синяк на щеке Сынмина, его вывернутую руку, кровь. Он видел страх в его широко открытых глазах. Он навалился на отца Сынмина, пригвоздив его к полу, его лицо было так близко, что мужчина мог разглядеть в его глазах абсолютную, леденящую пустоту.

— Ты тронул его, — голос Чонина был низким шепотом, но он звенел, как сталь. — Ты посмел тронуть то, что принадлежит мне.

Он не бил его больше. Он просто держал, сжимая его гормо так, что тот начал хрипеть, его глаза полыели ужасом. В этом молчаливом давлении было больше угрозы, чем в любой ругани.

— Чонин... — слабый, надломленный шепот донесся сзади.

Это было его имя, произнесенное голосом, в котором не осталось ничего, кроме боли. И этого было достаточно, чтобы вернуть Чонина к реальности. Он резко отпустил мужчину, который, откашлявшись, пополз к выходу, бормоча проклятия. Чонин даже не посмотрел ему вслед. Его мир сузился до сломанного тела на полу.

Он подбежал к Сынмину, который медленно сползал по стене, зажимая свою сломанную руку.
—Не двигайся, — приказал Чонин, но его голос снова стал мягким, почти срывающимся. Он сбросил с себя футболку и, свернув ее, подложил под голову Сынмина. Его руки дрожали, когда он доставал телефон. — Скорая. Сейчас. И полиция.

Пока он говорил с диспетчером, его взгляд не отрывался от Сынмина. Тот лежал с закрытыми глазами, тихо всхлипывая от боли и шока. Его плюшевый пес валялся в стороне, испачканный в пыли.

Когда сирены скорой завыли под окнами, Чонин наклонился ближе.
—Слышишь меня? Все кончено. Он больше не тронет тебя. Никогда.

Сынмин слабо кивнул, не открывая глаз.

Врачи, укладывая Сынмина на носилки, попросили Чонина отойти. Но когда они понесли его по коридору, Чонин шагнул вперед и, не глядя ни на кого, взял его здоровую руку. Всего на секунду. Сжал ее так крепко, как только мог, пытаясь передать хоть каплю своей силы.

— Я еду с тобой, — сказал он, и это не было предложением. Это был факт.

В ту ночь лис не просто защитил свою нору. Он показал клыки всему миру, готовый разорвать любого, кто посмотрит на его щенка косо. А золотистый ретривер, сломанный и напуганный, наконец-то понял, что у него есть не просто защитник. У него есть тот, кто ради него готов на все.