Глава 14 - одна
Дверь захлопнулась с тяжёлым щелчком. Будто гроб закрыли.
Тимофей стоял, всё ещё глядя в пустоту коридора, где секунду назад была она. Алиса. С чемоданом. С котом. С тем выражением лица, от которого у него будто рубанули по глотке изнутри.
Молчание в квартире было плотным, почти осязаемым.
Ксюша поджала губы, неловко переступила с ноги на ногу.
— Это… — она скосила глаза на дверь. — Это твоя… ну… жена?
Он ничего не ответил.
— Бывшая? — уточнила она, с почти надеждой в голосе.
Он медленно повернулся к ней.
Глаза были пустые. Не злые. Не усталые. Просто… мертвые.
— Что ты здесь делаешь? — спросил он глухо.
— Ты сам сказал, что… если будет скучно — могу прийти. Я и решила… — Она сделала шаг вперёд. — Я думала, мы… продолжим то, что началось тогда…
Он резко поднял руку, будто хотел что-то сказать, но замер.
— Нет, — выдохнул он. — Ни сегодня. Ни потом.
Ксюша прикусила губу.
— Ты же сказал, что между вами всё кончено…
— Я — мудак, — резко перебил он. — Но не настолько.
Её лицо дёрнулось, как будто он её ударил.
— Ладно… — она натянуто улыбнулась. — Не хочешь — не надо. Но ты сам будешь искать меня, когда поймёшь, что она не вернётся.
— Пошла вон, Ксюша.
Тон был холодный, как мартовский лёд.
Ксюша фыркнула, развернулась на каблуках и хлопнула дверью так, будто мстила за весь женский род.
Осталась тишина.
И только пустая квартира.
С комком в горле.
И запахом её духов на его рубашке.
Квартира пахла деревом, старым лаком и чем-то ещё — пылью чужих жизней. В углу стоял потертый платяной шкаф с резными дверцами, на кухне — скрипучий стол с облупившейся поверхностью и табуретка, которой не хватало одной ножки. Алиса подложила под неё книгу — тонкий томик Бунина, оставшийся от прошлых жильцов. Сработало.
Её чемодан лежал в углу, рядом с кошачьей переноской. Кот вальяжно развалился на подоконнике, глядя на улицу, словно и не заметил смены локации.
Утром ранее
Алиса стояла посреди кухни с сумкой в руках. Мать листала телефон, отец курил на балконе, не удосужившись даже зайти в комнату.
— Я подаю на развод, — спокойно сказала она. — И ухожу.
— Ты что, издеваешься? — мать подняла на неё глаза. — Тебе семнадцать.
— Скоро восемнадцать. И я всё решила.
С балкона раздалось раздражённое: — Тогда живи как взрослая. Денег от нас не жди.
— А домой можешь не возвращаться, — добавила мать. — Нам позора не надо.
Она говорила с той же интонацией, с какой обычно обсуждала скидки в супермаркете. Ни тени тревоги. Ни попытки понять. Они будто только и ждали, когда она сломается и приползёт обратно — к мужу, к «нормальной» жизни, как им казалось. Но она не собиралась.
Алиса сжала ручку сумки.
— Хорошо.
Быстро переобулась, взяла переноску с котом и вышла, не бросив ни взгляда назад. Она знала: туда дороги больше нет.
И она ушла. Без сожалений. Почти.
---
Работа нашлась быстро — за углом, в крохотной кофейне с бежевыми шторами и доброй женщиной-боссом, которая обняла её на третий день. Алиса мыла столы, готовила воронку, вытирала пыль с подоконников и всё чаще ловила себя на том, что ей спокойно.
А ещё — она рылась в интернете. Списки вузов, факультеты, вступительные… Менеджмент? Журналистика? Может, даже педагогика. Пока не знала. Но знала главное: она снова строит себя.
И в этом мире, где всё — наконец — зависело от неё, не было места ни его квартире, ни Ксюше, ни злым глазам Тимофея, ни чужим решениям.
Только тёплый свет в окне и старый комод, скрипнувший в знак солидарности.
Работа начиналась в восемь утра, а домой она возвращалась ближе к одиннадцати. Белая рубашка с чужими пятнами от соуса, тяжёлый поднос, вечные чаевые в виде мелочи — Алиса почти не замечала, как пролетают дни.
Половина зарплаты уходила на аренду и коммуналку. Остальное — на корм коту и редкие покупки в магазине по акциям. Бывали недели, когда ужин состоял из чая с хлебом, и то — если хлеб не заплесневел.
Однажды она поймала себя на том, что стоит у полки с йогуртами и считает монеты в кармане. Йогурт оказался роскошью. Она взяла пачку лапши и бутылку дешёвой воды. Вышла из магазина с пустым взглядом, без сил.
С тех пор мысль о второй подработке преследовала её ежедневно. После смены она смотрела объявления — уборка, фасовка, грузчиком... всё, что не требовало диплома. Хоть что-то, чтобы дотянуть до следующего месяца и не проклинать себя за каждый рубль.
Теперь её дни делились не на утро, день и вечер, а на смены и короткие передышки между ними.
С восьми до четырёх — кафе. Столики, заказ «три капучино и два чизкейка», терпеливая улыбка, даже когда клиенты хамят. После смены — домой, быстрый душ, пятнадцать минут с котом на коленях, и снова вперёд.
С одиннадцати ночи до половины третьего утра — супермаркет. Алиса устроилась туда продавцом через знакомую — работа пыльная, но без особых требований. Она таскала ящики, раскладывала молоко, улыбалась в камеры, вытирала разлитое пиво в алкогольном отделе.
Домой добиралась на такси или пешком — смотря на то, сколько было в кошельке. Ложилась под утро, засыпала на пару часов. Иногда не слышала будильник. Иногда не успевала даже поесть.
Кожа стала бледной, под глазами залегли тени, но она не жаловалась. Ни кому, ни себе. Просто жила — выживала — сжав зубы.
Иногда соседи по дому, когда встречали её в лифте, бросали осторожное:
— Ты опять на работу?..
А она только кивала, прижимая к груди сумку, в которой были сменная рубашка и энергетик.
---
Время приближалось к концу июня. Лето выдалось знойным, душным, и к 30-му числу, дню рождения Алисы, оставались считанные дни.
Родители, несмотря на всё, всё ещё верили, что упрямство дочери рано или поздно выветрится. Особенно мать — каждый вечер сжимала телефон, вздыхая:
— Она у Тимофея. Я уверена. Просто не хочет говорить. Как всегда, характер...
Отец же был спокойнее. Даже отстранён.
— Придёт. Она у нас такая. Помолчит — и явится. Как ни в чём не бывало.
На всякий случай, они всё же решили позвонить. Тимофею.
— Тима, привет. Алисочка ведь у тебя?.. Вот думаем, что бы ей подарить — может, ты подскажешь?
Секунда молчания. И затем хриплый голос Тимофея, в котором застряли раздражение и глухая злость:
— Она? У меня? Да вы с ума сошли? Я её не видел уже две недели.
— Но… подожди… — замялась мать. — А где же она?..
Он тяжело выдохнул.
— Я думал, она у вас.
Молчание в трубке стало свинцовым.
Потом началась паника. Не сразу, нет. Сначала — звонки по всем знакомым. Потом — сообщения в чатах, запросы в соцсетях. Кто-то даже написал Ксюше, надеясь, что она, как новая пассия Тимофея, может быть в курсе.
Но Ксюша, конечно, была в полном недоумении.
Только отец Алисы оставался холодно спокойным, упрямо бормоча:
— явится. Вот увидите. На день рождения и явится. Обиделась — ну и ладно. Вылетит, пройдёт. Мы её знаем.
Но никто её не знал теперь. Не знал, где она, как она. И впервые за всё это время её отсутствие ощущалось как зияющая дыра в пространстве.
Алиса исчезла. Не просто ушла — стёрлась. Заблокировала всех: и мать, и отца, и даже тех, кто когда-то числился друзьями. Никаких сторис, никаких отметок, никаких последних посещений. Ни одного следа.
Она вычеркнула всех — начисто.
Когда Тимофей понял, что родители не врут — она действительно не у них, — внутри что-то кольнуло. Сначала — раздражение. Потом — тревога. Он не мог признаться в этом даже самому себе, но чувствовал: что-то не так.
Он стал звонить. Ноль. Писать — ноль. Пошёл по знакомым, пробил номер — тот оказался отключён.
И тогда он подключил связи.
Был у него один человек — бывший сослуживец его отца, мужик, который, как Тимофей знал, мог найти даже иголку в стоге сена, если надо. Через пару дней он скинул адрес и коротко написал:
> «Живёт. Почти на отшибе. Работает там же. Один супермаркет и кафе — всё в одном районе. Но ты не видел этого от меня, понял?»
Дом был старый, облупленный, на окраине. Квартал из прошлого века, с деревянными верандами и провисшими балконами. Там никто не жил по доброй воле — только те, у кого не оставалось выбора.
Алиса жила здесь.
Работала там же — по утрам официанткой в маленьком душном кафе с советским интерьером, а с одиннадцати вечера до половины третьего ночи — в круглосуточном супермаркете. Пахала на износ.
Она почти не спала. Всё, что зарабатывала, уходило на аренду, на коммуналку, на корм коту. Иногда — на лапшу быстрого приготовления. Иногда — даже не на это.
Но она молчала. Терпела. Ни на кого не жаловалась. Никого не звала. Никому ничего не должна.