Глава 5 - обломки моего сердца
Алиса заранее знала: этот Новый год будет пыткой.
Когда мама впервые обмолвилась, что праздновать будут не дома, а в загородном доме семьи Тимофея, она подумала, что это просто шутка. Но нет. Родители мило общались, смеялись по телефону, обсуждали меню, баню, фейерверки — и, конечно же, радостно говорили о том, как «детям будет весело снова встретиться». Её даже не спросили. Просто поставили перед фактом:
— Мы поедем туда всей семьёй.
— Я не хочу его видеть, — бросила Алиса, запихивая вещи в чемодан. — Я не хочу в тот дом.
— Перестань, — устало отозвалась мать. — Это всего лишь Тимофей. Вы же раньше дружили. Неужели не можешь притвориться пару дней? Новый год, всё-таки.
Алиса не ответила. Внутри всё сжималось. Она старалась не вспоминать ту ночь. Делала вид, что ничего не произошло. Просто ушла. Словно вычеркнула. Но теперь всё снова всплыло — как будто до конца не исчезало.
---
Они приехали ближе к вечеру. Уже стемнело, и за окнами огромного деревянного дома сияли гирлянды, мерцали снежинки на стекле. На крыльце с радостной суетой их встретила мать Тимофея — обняла Алису крепко, словно та всё ещё была её любимицей.
— Алиса, как же ты похорошела! — всплеснула она руками. — Заходи, девочка, ты, наверное, замёрзла!
Алиса улыбнулась из вежливости и прошла в дом. В прихожей было тепло, пахло мандаринами и свежей выпечкой. Она сняла сапоги, повесила куртку и сразу же почувствовала на себе взгляд.
Он был там.
Тимофей сидел в проёме между кухней и гостиной, полуобернувшись, с бутылкой воды в руке. На нём был тёмно-синий спортивный костюм с полузастёгнутой молнией на груди — оттуда виднелась ключица, шея, и белая майка под курткой. Волосы были чуть растрёпаны, щёки — с лёгким румянцем от мороза.
Он смотрел прямо на неё.
Будет долгая ночь, подумала Алиса.
Тим
Он услышал, как щёлкнула входная дверь, и почти сразу — материнский голос: радостный, чуть выше обычного, как всегда, когда появляется «Алисочка». Тимофей застыл у окна, сжимая в руке бокал с минералкой, будто это могло его как-то защитить.
Он не оборачивался. Слышал, как шаркают по ковру её каблуки, как она приветливо что-то отвечает. Узнал бы этот голос среди тысячи. И всё равно, когда она вошла в комнату, будто кто-то врезал в живот.
Белое шёлковое платье — лёгкое, почти не касающееся тела, будто её окутал туман. На тонких бретельках, оно оставляло слишком много кожи на виду. Поверх — чёрный пиджак, классический, как у преподавателей или театральных актрис. Но выглядела она не как актриса. Больше как предупреждение. Или испытание.
На ногах — туфли Mary Jane. Милые, элегантные, почти старомодные. И от этого — чертовски привлекательные. Волосы были собраны — аккуратно, без нарочитости. И украшения — те самые серьги и тонкое колье — он помнил, как она когда-то сказала: «Это подарили в честь окончания девятого класса, не смей ржать».
Он не ржал. Сейчас ему было не до смеха.
Алиса разувалась, переговариваясь с его матерью, потом сделала пару шагов вглубь комнаты — и машинально сняла пиджак. Просто жарко стало, очевидно. Она не смотрела на него, даже не заметила его сразу. Перекинула пиджак через руку… и тогда он увидел это.
Фиолетово-красноватый след на шее, чуть сбоку. Маленький, но яркий.
Как крик.
Как клеймо.
Как плевок в лицо.
Он перестал дышать. Это ведь он оставил его. В ту ночь, которую она потом решила не вспоминать. Которую она проигнорировала. Избежала. Стерла. А след остался.
И она его не видела.
Она не знала.
И в этом было что-то особенно жестокое.
Он подошёл. Молча. Просто достал коробочку из кармана худи — тонкая подвеска из белого золота, простая, но дорогая, мать выбрала. «Пусть у неё будет что-то красивое. Без повода». Без повода, ага.
— Повернись, — сказал он хрипло.
Она обернулась, чуть удивлённо — будто только заметила его.
— Что?..
Он не объяснял. Просто застегнул украшение на её шее. Пальцы коснулись кожи, и он почувствовал, как она вздрогнула. И как-то странно прижала плечо — будто только тогда ощутила прохладную цепочку... и чужое внимание.
Он посмотрел на её лицо. На слегка приоткрытые губы. На вопрос в глазах.
И потом — снова на след.
Она заметила его взгляд и только тогда — только тогда — приложила пальцы к шее. Коснулась.
И застыла.
— Что это?.. — пробормотала она.
Тимофей не ответил. Просто смотрел.
Она резко отошла в сторону, почти к зеркалу — отдёрнула волосы, повернулась в профиль… и в тот же миг осунулась. Лицо стало серым. Губы поджались. Она чуть дёрнулась, как будто обожглась — от самой себя.
И медленно опустила волосы, закрывая шею. Потом — повернулась к нему. В голосе — колкий холод:
— Ты знал.
Он пожал плечами. Медленно.
— Угу.
— И ничего не сказал?
— А ты ничего не помнишь.
Она не ответила.
Он хотел сказать "Ты вообще ни хрена не помнишь", но сдержался. Он просто ушёл вглубь дома. А она осталась стоять, будто её несло ветром.
---
Алиса
Большая гостинная была освещена сотней маленьких огоньков — гирляндами, свечами, отблесками хрусталя. Все сидели за длинным праздничным столом: родители с обеих сторон, тёти, дяди, кто-то из младших кузенов. Смех, бокалы, разговоры. Всё — как надо. Всё — как в сказке.
Кроме одного.
Алиса чувствовала его взгляд. Каждую секунду.
Тимофей сидел напротив. Чуть развалившись на стуле в своём тёмном спортивном костюме, будто ему плевать на торжественность. Он почти не ел. Почти не говорил. Зато смотрел. Тупо. Жестко. Глубоко. Иногда — прищуривался. И она чувствовала, как неловкость расползается по спине мурашками.
Она не могла больше выносить этого.
Сначала она попыталась сосредоточиться на матери, потом на салате, потом на странной истории про мандариновый ликёр от его дяди. Не помогло. Глаза Тимофея жгли.
Наконец, она встала из-за стола.
— Извините, — сказала она тихо, — я в уборную.
Её никто особо не услышал — кроме него. Она почувствовала: он знает. Она прошла по коридору, свернула за угол, зашла в ванную.
И — замерла.
Он уже был там.
Она даже не успела ахнуть, как он резко захлопнул дверь за её спиной. Повернул замок. Щелчок.
— Ты совсем с ума сошёл? — выдохнула она, оборачиваясь. Лицо побелело.
Он молчал. Просто стоял. Рядом. Слишком близко.
— Чего тебе? — Она пыталась не дрожать. Но голос сорвался. — Тебе весело, да?
— Ты сбежала. Как всегда, — тихо бросил он.
— Я пошла в ванную! — вскинулась она. — Это не побег. Это, блядь, биология!
Он медленно наклонился, упёрся руками в столешницу возле умывальника. Блокируя выход.
— Ну и что ты хотела мне сказать? Скажи. Прямо сейчас.
Она дышала тяжело. Пальцы дрожали.
— Это… это была ошибка, — сказала она наконец.
Он не пошевелился.
— Я не хотела, чтобы так вышло, — продолжила она, стараясь смотреть в сторону. — Я была… не совсем трезвая. Я не думала. Я…
Пауза.
— Это твоя ошибка, Тимофей, — выдохнула она. — Твоя. Не моя.
Он моргнул. Медленно. Почти непонимающе.
— Ты правда так считаешь? — хрипло спросил он.
Она кивнула.
— Я не хотела бы, чтобы ты… чтобы ты был тем человеком, который это сделал. — Голос стал тихим. Почти шёпотом. — Я жалею, что это был ты.
Тишина.
Долгая. Жестокая. Страшная.
Он отстранился, как будто его ударили. Сделал шаг назад. Потом — ещё один. Лицо как камень. Руки сжались в кулаки.
Она думала, он крикнет. Или скажет что-то грубое. Но он просто отвернулся.
— Понял, — сказал он тихо. — Спасибо, что сказала.
И вышел, хлопнув дверью так, что стены дрогнули.
---
Тим
Он почти не слышал, что говорят за столом. Голоса смешивались в один гул, фоном проходили тосты, смех, звяканье бокалов. Только одно он чувствовал отчётливо — её.
Алиса сидела напротив, вся — чужая. В этом белом платье, в пиджаке, который потом сняла, и тогда на шее засветился след. Его след.
Он не сразу понял, что это видно. Она, кажется, тоже. Но когда он заметил — в нём что-то резко переклинило. Он смотрел на неё, не отрываясь. Глаза жгли. Виски стучали. Он будто надеялся, что она хотя бы посмотрит на него — хоть как-то. Но она смотрела в бок, смеялась над словами кого-то из своих. Чужая.
И вдруг поднялась.
"В уборную", — бросила тихо.
Он знал, что пойдёт за ней. Он сам себе уже надоел с этим, но сдержаться не мог.
Через минуту он встал, спокойно, как будто просто захотел пройтись. Повернул за угол. И — уже ждал в ванной. Сердце стучало, будто готовилось к драке.
Когда она зашла, он резко закрыл дверь и щёлкнул замок.
Она испугалась. Он видел. Она чуть отшатнулась, как будто не ожидала его увидеть.
— Ты совсем с ума сошёл? — резко выдохнула.
Он ничего не ответил. Просто смотрел. Её лицо, глаза, губы, то самое белое платье — и засос на шее, которого она будто не замечала.
— Чего ты хочешь? — сказала она, уже тише. — Опять упрекать?
— Ты сбежала, — сказал он глухо. — Даже не разбудила. Слово не сказала. Ни одной, блядь, буквы.
— Я не сбежала. Я… — она замялась. — Это была ошибка, Тимофей.
Он будто оглох.
— Что?
— Я не хотела, чтобы это случилось. Я была нетрезва. Я… не думала. И… — она сглотнула, — это твоя ошибка. Не моя.
Он замер.
Внутри всё похолодело.
Она не смотрела ему в глаза. Ни секунды.
— Я жалею, что это был ты, — добавила она почти шёпотом.
Щёлк.
Что-то в нём треснуло. Глухо, беззвучно. Он будто видел её через стекло. Очень красивое, тонкое стекло, в которое только что пустили первую трещину.
Он отступил.
— Понял, — сказал он. Голос предательски дрогнул, но он сделал вид, что не заметил. — Спасибо, что сказала.
И вышел.
---
В гостиную он не вернулся. Просто прошёл мимо зала, в подсобку, потом на кухню, потом — в холл, где стояла бутылка крепкого. Его отец, кажется, ставил.
Он взял её молча. Вышел на веранду. И пил.
Не за неё. И не за себя.
За то, как сгорают изнутри, когда никто даже не замечает дыма.