40 Глава
Ванесса едет в поезде, в забитом людьми вагоне. Вокруг говор, гул, смех, ругань... слишком много всего, что даже голова идет кругом. Девушка спешит надеть наушники — проще слышать один голос под ритмичную музыку, чем десятки без музыкального сопровождения вообще. Женщина лет сорока рядом с ней пытается закинуть на верхнюю полку невысокую елку, завернутую в бумагу, и она решает помочь ей, пока это бревно не свалилось ей на голову. Она рассыпается в благодарностях и угощает ее шоколадом, совсем как маленькую, а она не может сдержать улыбки.
Приятная женщина. Она бы хотела видеть в ней свою маму, но, увы, она знает, что ее ждет отнюдь не радостный прием...
скорее всего.
На улице уже стемнело, а стрелка на часах шагнула за отметку «7». Ванесса подхватывает свою сумку, прячет шоколад, которым ее наградили за помощь, в карман пальто, и, втянув в легкие побольше знакомого воздуха, который в этом городе совсем другой, делает шаг по направлению к своему месту назначения.
***
Что же, надеюсь, ты все еще живешь в этой квартире.
Девушка задирает голову и смотрит на окна в районе четвертого этажа. Она стоит у подъезда и борется с желанием выкурить сигарету. Запах дыма ей шарма не добавит.
Рука замирает над дверным звонком, и она, переборов себя, ударяет пальцем по круглой синей кнопке. Тишина... спустя какое-то время все еще тихо. А через минуту, когда она уже намеревается уйти, поскорее уехать отсюда и забыть про эту идею, замок с обратной стороны вдруг щелкает, и дверь отворяется. Ванесса отрывает взгляд от своих ботинок и натыкается своими карими глазами на приглушенно-болотные напротив. Оттенок между карим и темно-салатовым.
— Привет... — неуверенно говорит Ванесса, стягивая с головы темный капюшон. В блеске бледной лампы сверкнули кольца, украшающие длинные пальцы. Женщина осматривает ее с прищуром, словно не сразу поняв, кто именно стоит перед ней. Девушка неловко ежится и продолжает перекидывать тяжелую спортивную сумку из одной руки в другую. Она не может оторвать взгляд от... мамы. Она кажется какой-то незнакомой, другой. Нет того блеска в глазах, что когда-то, нет той толики радости, когда она, редко, но была рада просто видеть дочь рядом с собой живой и здоровой, а в особенно торжественные праздники или после долгой разлуки могла даже обнять и поцеловать в щеку — эти моменты были, пожалуй, любимыми и незабываемыми. Но, вопреки ложным надеждам, женщина просто молча отходит в сторону и как бы нехотя пускает ее внутрь.
Не киснем, все в параде. Меня хотя бы не выгнали — уже половина успеха. Какого только...
— Ты не вовремя, — и у Ванессы внутри что-то обрывается. Ей хочется подойти к этой женщине, встряхнуть за плечи и выкрикнуть, насколько сильно это ее ранит, но девушка молча ведет плечами, стараясь скрыть накатившую дрожь, и поднимает на нее отчаянный взгляд.
— Мам, я... — и неуверенно замолкает, словно бы осознав, что, кажется, она потеряла право звать ее так — мама. Теперь это просто знакомая в ее жизни. Все ее окружение медленно, минута за минутой, превращается в простых знакомых, и когда она представляет, что когда-то просто пройдет мимо Виолетты Игоревны, а та даже не поздоровается — ей становится действительно больно.
— Могла бы предупредить, — прерывает она ее, приводя в еще большее смятение. Женщина проходит в кухню, не зовя за собой дочь, но та все равно плетется следом, как верная собачка, и неуверенно присаживается на край табуретки.
Перед ней опускается тарелка с печеньем и чашка свежего чая, от которых воротит от того, как их подали. Словно бы с посылом «пей и проваливай отсюда». Она кривит губы и опускает взгляд, желая спрятаться за капюшоном.
— Надолго? — коротко спрашивает она, отходя к окну и кутаясь в свой серый кардиган.
— Видимо, нет, — саркастично хмыкает девчонка, касаясь пальцами одной руки другой кисти, нервно покручивая кольца на своих пальцах, снимая их и меняя местами с другими, отвлекая себя от неуютной обстановки такими легкими манипуляциями.
— Не ерничай, — урезонивает она ее, оборачиваясь. Ванесса сидит, сгорбившись и так не коснувшись ни чая, ни печенья. — Могла бы хоть раз позвонить, — и девушка прерывисто и рвано выдыхает, впиваясь ногтями одной руки в ладошку другой, оставляя глубокие следы-полумесяцы.
— Ты тоже, — вырывается предательское словосочетание из приоткрытых губ, и в следующий миг слышится звон битого стекла.
Женщина то ли нарочно, то ли случайно ударяет рукой по стоящему на подоконнике стакану и тот падает. Альстер подскакивает, чтоб подобрать разлетевшиеся крупные осколки, но ее резко пихают в сторону. Ванесса перехватывает руки матери, и тянет на себя, когда та сидит рядом на коленях, и шепотом произносит уверенное «я сама». Она почему-то жеста заботы не оценила и снова делает резкий жест руками. Не удержавшись, девушка падает на осколок стекла и вспарывает нежную кожу на ладони.
— Уйди отсюда! — кричит на нее женщина, сама, кажется, порезавшись. Она упрямо сидит на коленях, когда кровь начинает заливать кафель, и подбирает осколки, лежащие рядом.
— Ма... все хорошо, — успокаивающе шепчет она, когда видит как она, выпрямившись и встав у окна, содрогается в беззвучном плаче.
— Лучше бы сидела дальше в своей общаге, — качает она головой с каким-то сожалением в голосе. Девушка опускает голову и с остервенением закусывает нижнюю губу, когда слезы обиды и разочарования готовы вот-вот политься из глаз. Она собирает последние крупные стекла, кидает их в мусорное ведро, быстро смывает кровь под водой из крана и спешит уйти в свою комнату.
Я всегда так делаю. Запираюсь. Умная или слабая?.. Черт меня разбери, блять.
Ванесса проходит в комнату, с которой связано столько ненавистных воспоминаний, и хочет тут же уйти. Больше нет ни рабочего стола, ни прибитых полок, ни шкафа... что уж говорить о ее плакатах и коллекции кукол, которых тут и след простыл?.. Лишь одинокая кровать, ободранные стены и убогий вид из окна — вот и все что осталось тут покрываться пылью. Это не ее комната, явно чуждая и такая неуютная, не обжитая... одинокая. Девушка сползает по стене и оседает на пол, впиваясь зубами в ребро ладони, рядом с порезом, заглушая рвущийся наружу крик. Она так сильно отвыкла от того, что может быть ненужной самому, казалось бы, родному человеку в мире. Она приехала поступать в универ закомплексованной девушкой с кучей проблем и загонов, потом в ее жизни появились Тоша и Виолетта, а теперь она, кажется, понимает, что знакомство с ними послужило определенным периодом в жизни, но теперь все как раньше.
Как и должно было быть с самого начала.
Именно этого ты достойна. Убогой комнаты, ненависти в свой адрес и полного одиночества. Большего ты не заслуживаешь.
Осознание режет сильнее ножа. Больно настолько, что она пытается кричать в голос, но что-то не дает ей. Она чувствует, что не имеет на такую вольность права в этом доме. Птицы в клетках не кричат, а поют, помнишь, Ванесс?..
Девушка поджимает под себя ноги, обхватив колени, и стискивает зубы так сильно, словно боится, что стоит ей проявить малейшую слабину, и из груди вырвется оглушающий хрип.
До слуха доносится, как входная дверь открывается, и, судя по голосу, можно сразу сделать вывод, что прозвучал мужской то ли бас, то ли баритон — какая, блять, разница, когда в квартире вдруг раздается ебучий мужской голос. Но по-настоящему страшно становится именно в тот момент, когда щелкает замок. Знакомый ебучий щелчок, который холодил кровь с детских лет. Ванесса бросается к двери и бесполезно тянет на себя ручку, но та не поддается.
Заперта.
— Нет, нет, нет... — как в бреду шепчет она, запуская руки в волосы. Она кое-как отползает к окну, карабкаясь по пыльному полу, собирая, наверное, всю грязь, только бы быть чуть ближе к заветному свету, пускай и лунному. Рука нащупывает кнопку включения света, но стоит ей дрожащим пальцем ударить по ней, как лампочка наверху с летящими искрами и треском перегорает, даже не успев осветить помещение. Ванесса непослушно дрожащей окровавленной рукой, так и не переставшей кровоточить после пореза, тянется в карман за телефоном и включает максимальную подсветку экрана, резко ведя им из стороны в сторону, осматриваясь. Нет, она вовсе не вспоминает о тех детских жутких фантазиях, что, когда гаснет свет, комната оживает. И совсем точно не ощущает удушья от подступившей к горлу паники. Девушка начинает резко водить пальцем по экрану — сенсорный экран покрывается красными разводами и прозрачными каплями слез, за которыми она не может уследить.
Детский кошмар наяву не становится менее страшным в относительно взрослом возрасте... почему-то же она боялась его и раньше?
Палец замирает на контакте Виолетты Игоревны. И что она ей скажет? Снова будет жаловаться? Заставит ее волноваться или нервничать? Не сможет объяснить, насколько это страшно — быть запертой. Она не знает, о чем говорить, и палец слепо касается экрана в момент, когда на сенсоре появляется сообщение о поступлении платежа с номера отца. Смахнув ладонью слезы со щек, Ванесса осознает, что из телефона доносятся гудки. На экране емкое «Отец».
— Да? — раздается в какой-то момент, и Ванесса замирает. Она просто слушает дыхание, доносящееся из трубки, и не может заставить произнести хоть что-то. — Ванесс, ты?.. Что-то случилось? — и последний вопрос звучит настолько неожиданно и кажется, заботливо, что снова хочется разрыдаться. — Не молчи, — и этот стиль так напоминает ей Виолетту в общении, что она, не заметив, ухмыльнулась, дав признак того, что она действительно «на проводе».
— Прости, — только и бросает девчонка, спеша отключиться. Она запрокидывает голову, ударяясь затылком о стену и сидит так. Телефон вдруг разрывается от трели звонка.
«Отец».
С грустной улыбкой девушка сбрасывает. Она ставит режим «в самолете», и, поднявшись на трясущихся ногах, осматривается, стараясь рассмотреть что-то помимо угнетающей темноты. Жутко. В свете луны блеснуло что-то яркое, и она, сделав пару шагов, находит валяющееся на полу лезвие. На нем немного пыли и каких-то серых пушинок, которые она стряхивает.
Сука, мне было 15, когда я начала им резаться... это оно тут 4 года уже?.. Здорово.
Девушка стаскивает с себя футболку, перекручивает ее в вытянутый «жгут», и зажимает между зубов, создав таким образом подобие кляпа. Выдохнув через нос, она, пристроившись на подоконнике, с мыслью «хуже уже не будет» заносит его над собой и в следующий момент кричит, но звук приглушен футболкой, когда глубокий и обильно кровоточащий порез появляется на и без того изрезанной некогда ключице. Мало. Слишком мало того, что рубиновые капельки одна за другой текут по животу и пропитывают джинсы, опоясанные вокруг тощих бедер.
Она больше не ищет отвлечения, она нуждается в удовлетворении.
Ванесса без жалости ведет кончиком лезвия вдоль еще нетронутой кожи, и раздается приглушенным скулежом. Слышен смех и разговоры, доносящиеся из кухни.
Мам, а я тут, кажется, умираю. Здорово, правда? А ты пей свой чай, пей, конечно, пока не остыл. Как моя кровь, например.
В какой-то момент она вгоняет лезвие так глубоко под кожу, что кричит настолько громко, что роняет кляп и тут же зажимает рот ладонями. Лезвие не падает на пол. Оно впилось в кожу и застряло в ней, как в податливом пластилине или воске. Альстер не сразу решается обхватить его и резко потянуть на себя, делая лишь больнее. Плечо постепенно немеет, а крови уже столько, что в какой-то момент становится действительно страшно, ведь, блять, она как бы не то что бы не хочет, скорее не планировала умирать именно сегодня. Теперь футболка превращается из кляпа в зажим.
Многофункциональная вещь, согласитесь?..
Девушка прижимает ее к порезам холодными пальцами, а ладонью второй руки снимает режим с телефона. Экран тут же загорается пропущенными вызовами от отца, Антона и смс от Виолетты:«Все хорошо, доехала?».
Она не знает, почему смеется, когда набирает короткое «Все хорошо :)».
Так она, кажется, еще никогда не пиздела преподавательнице... хотя нет, как раз только так и пиздит. Почему-то Ванесса принимает спонтанное решение вызвонить отца и быстрее, чем тот что-то говорит, выпаливает, пока хватает смелости: «Я в Воронеже, и мне некуда пойти».
— Скину адрес смс, — такой же короткий и сдержанный ответ. Девушка удивленно распахивает глаза и от неожиданности чуть не роняет свой зажим на плече.
— Правда... можно? Вот так просто? Не скажешь, что я зря приехала и меня тут не ждали?.. —Мама заперла меня в комнате, — рвано выдыхает Ванесса, падая на колени. Слабость, боль, разочарование, гнев, обида... все навалилось слишком быстро и нежданно.
— Подожди минуту, — отзывается мужской голос и звонок прерывается. Ванесса успевает надеть на себя черную футболку, единственную, по которой нельзя вычислить, что она покрыта кровью, когда снаружи раздаются шаги и замок щелкает, а дверь слегка приоткрывается. Снова звонок.
— Вопрос решен?
— Да, — с впечатлением шепчет Ванесса, накидывая на здоровое плечо сумку и спеша уйти прочь из этой квартиры.
— Как?..
— Позвонил твоей маме, — «а ведь раньше она была твоей женой» — грустно думает девушка, сбегая вниз по ступенькам. Больно. Как же больно. И всюду много воды... теплой алой воды под футболкой, сочащейся сквозь нее. Просто красная солоноватая вода.
— Я только переночевать, один день, — оправдывается девушка, заходясь в кашле. Она не успела даже накинуть куртку.
— Разберемся, — и вызов прерывается. На телефон поступает смс с адресом. Ванесса заказывает такси и упорно игнорирует пристальный взгляд водителя, который даже спрашивает, не нужна ли ей скорая, потому что «девушка, ты бледнее призрака». Крови он не видит. И не должен.
***
Ванесса едва переставляет ноги, когда поднимается по лестнице на второй этаж. Тяжело привалившись к стене, она наобум ведет пальцем по стене, нащупывая звонок и долго не отрывает пальца, пока противная мелодия разрывает тишину квартиры. Дверь отворяется. На пороге мужчина и женщина. Вторую она не знает, а отца, пусть и не сразу, но признает: он постарел, существенно, а еще отрастил бороду и усы, а в волосах проглядывалась первая седина.
Перед глазами все плывет, когда она делает шаг вперед и внезапно для себя, споткнувшись, падает.
— Ванесса! — ее подхватывают, не дав ткнуться мордой в пол и доводят до дивана, опуская на мягкий матрац. — Что с то..?
— Кровь, Андрей, у нее кровь! — вскрикивает женский голос. Ванесса чувствует напоследок лишь то, как на ней задирают футболку перед тем, как окончательно сомкнуть глаза.
Вот и... все?