Parallel curve

Тэхён искренне не понимает, что происходит. Он вжимается в прохладную гладь стола и стонет в голос от боли, когда слышит скрип собственной кожи под чужими зубами, а после ощущает жжение и горячий язык, зализывающий укус. Тэхён откровенно теряется, когда горящие адской чертовщинкой совершенно чёрные от возбуждения глаза вглядываются в его непонимающие, а после ощущает собственную кровь на вкус и то, как она восхитительна на чужих губах.

Тэхёна покрывает волной мурашек по позвоночнику, когда тонкие изящные пальцы невесомо проходятся по выступающим косточкам ключиц, а после ему катастрофически не хватает воздуха не столько от садистского поцелуя, сколько от цепкой хватки на шее, уже полыхающей красными отметинами. Тэхён открыто пугается, когда его резко дёргают со стола за футболку и впечатывают в него вновь, вклиниваясь острым коленом меж бёдер, но быстро приходит в себя, хватая губами вмиг ставший самым настоящим опьяняющим ядом кислород.

Тэхён подмечает, что тот Чон Хосок, мокро вылизывающий его шею, больно оттягивая за волосы, пожалуй, совсем не тот Хосок, которого он видел пару губительных секунд назад. И он уже не знает, раскаиваться ему за странный порыв или нет, но тёплые руки, забирающиеся под отделяющую его тело от Хосока ткань, как-то слишком любовно поглаживающие по пояснице в то время, как зубы прикусывают губу до протяжного стона, вдруг наталкивают на мысль, что он ничуть, в общем-то, не сожалеет, вгрызаясь в ответ.

Хосок давит коленом сильнее, маниакально ухмыляясь и отмечая твёрдость под ширинкой, а внизу тэхёнова живота в тугой ком скручивается болезненное возбуждение, вызывая предвкушающий жалкий скулёж. Перед глазами расплываются в озёра маленькие пылинки, оседающие на ресницах, когда Хосок стягивает футболку и царапает ногтем упругую прохладную кожу от острого подбородка до самого ремня: мучительно долго, мучительно охуительно, вызывая невольную дрожь и сбивая с дыхания.

Внезапные голоса, прорезающиеся в затопленном похотью сознании, оглушительно кричат, предупреждая, что перед Тэхёном, на самом деле, сам дьявол во плоти, а Тэ почти пьяно улыбается, меняется местами с кем-то из чистилища и подаётся ближе, прикусывая мочку хосокова уха. Его дыхание обжигает шею, забирается под кожу иголками, и Хосок низко рычит, в исступлении дёргая тэхёнов ремень.

— Я тоже могу быть монстром, — шепчет Тэ издевательски пошлым тоном, впечатывая слова в самую глубину разума, вызывая почти сумасшедший оскал в ответ. Хосок на секунду заворожён и безумно счастлив встретить так сильно похожую на себя личность.

Не отстраняясь, Тэхён пускает в ход язык и удовлетворённо кивает, когда всем телом чувствует чужое нервное потряхивание и улавливает стук пряжки своего ремня, упавшего на паркет. Он издевательски медленно расстёгивает пуговки синей рубашки, которой так и не удалось скрыть рельефы подтянутого тела, проводя двумя пальцами от острых ключиц к блядской дорожке, передразнивая. Он пресекает всяческие попытки поднять себя за волосы к хосокову лицу и с ухмылкой накрывает его пах рукой, очерчивая контуры сквозь плотную ткань узких брюк.

Хосок впервые так жалобно стонет и понимает, что Юнги упускает слишком многое, строя свои бессмысленные игры, не приносящие результатов. Хосок откровенно злорадствует и мысленно ставит галочку в своём огромном списке, где Ким Тэхён на самом верху и несколько раз обведён яркой пастой. Он стоически выдерживает дразнящие касания подушечек пальцев к прессу, но не выдерживает, когда Тэ запускает руку в штаны: все должно быть несколько иначе. Никаких посторонних ласк в хосоковом талмуде о блуде не предусмотрено производителем.

Толкнув Тэ обратно к столу, Хосок целует остервенело, мокро, проскальзывая языком по дёснам, терзая губы, а Тэхён хрипло стонет в поцелуй и закидывает ногу на хосоково бедро, врезаясь пахом в стояк, обхватывая руками широкие плечи.

Атмосфера вокруг накаляется так же стремительно, как электрическая печь, и уже сигнализирует перед глазами красным, предупреждая о возможных ожогах. Посторонних мыслей не остаётся, воспоминания о сексе с Чонгуком тоже тонут в болезненной ласке и синеющем засосе у острой скулы: Хосок ставит клеймо.

Хосок ставит клеймо и тогда, когда резко разворачивает Тэхёна спиной и дёргает с него джинсы, заставляя обсасывать пальцы и прогибаться, подстраивая под себя. Он избавляется от остатков одежды и кусает за загривок, как обезумевшая кошка, пока проскальзывает пальцами в узкую дырку, уже заслушиваясь низкими полустонами, как сводящими с ума аудионаркотиками.

Хосок ещё никогда такого не слышал. Хосок ещё никогда не хотел извлекать из кого-то протяжные звуки, как из самого дорогого в мире рояля с откровенно изящными изгибами. Он на секунду теряется в пространстве, когда Тэхён резко насаживается на пальцы сам и просит — нет, умоляет — перестать играться и взять его так, как не брал ещё никого, пошло проводя языком по губам с будоражащими сознание мокрыми звуками.

Тонкие хосоковы пальцы лишают рассудка. Они точно изящные пальцы пианиста, и Тэ ничуть не удивляется игре на нём, но она сводит с ума и заставляет кипеть, заполняя пространство вокруг невидимым паром. У Тэхёна дрожат колени, много слюны во рту и от предвкушения дрожит естество.

Он блядски приоткрывает рот, спасительно облизывает губы, пускает по подбородку тонкую дорожку слюны и жадно хватает губами воздух, чуть ли не задыхаясь от боли, когда Хосок обводит влажной от естественной смазки и слюны головкой мышцу и входит резко и во всю длину, задевая простату. Тэхён жалобно всхлипывает, хватается за стол, роняет слезу и проклинает Хосока, когда стукается костями о край столешницы, но после стонет громче и с наслаждением, подстраиваясь под безумный грубый темп.

Хосок больно врезается пальцами в сводящие с ума тэхёновы бёдра и дёргает на себя быстрее, упиваясь видом на широкие плечи и изящную спину, вниз по позвонкам которой уже катятся первые капельки пота. И он наклоняется ниже, останавливаясь на сущую секунду, чтобы пройтись языком по каждому позвонку и оставить яркую отметину под взмокшими волосами.

Стоны набирают чувственность, складываясь в подобие сладкой мелодии, но прикусывающий губу Хосок любит хаотичность, поэтому разбавляет звуки пошлым хлюпаньем и громкими шлепками собственных бёдер о крепкий зад. Карамельного цвета кожа завораживает и просит прикосновений, а Тэхён просит быстрее, закусывая ладонь. Ему хочется кричать, ему хочется быть размазанным по столу, как Хосок, определённо, каждое утро размазывает джем по тостам, ему хочется глубже настолько, насколько возможно. Ему хочется безумного Хосока целиком и полностью, не оставляя и кусочка.

Хосок заворожён тем, как Тэ гнётся в спине и вскидывает голову с каждым низким стоном, въедающимся в сознание, насаживаясь самостоятельно, но Чон слишком сильно любит управлять ситуацией и быть главным, поэтому резко выходит под недовольный хриплый скулёж и дёргает Тэхёна за плечи, разворачивая к себе и закрывая преступно блядский рот грубым поцелуем.

«Какая же ты шлюха, пришелец, — голос „одиночества" одновременно и осуждающий, и насмешливый. Подобный контраст Тэхёна лишь радует, распаляя на совершенно неприсущие ему действия, — а всё так хорошо начиналось».

— Заткнись, — сбивчиво выдыхает Тэхён, отстраняясь и поднимая томный затуманенный взгляд на лицо дерзко соблазнительного Хосока, хаотично облизывающего покрасневшие губы.

— Что? — непонимающе поднимает брови Чон, вжимаясь совсем близко в податливое крепкое тело и сжимая в узком колечке пальцев тэхёнов подрагивающий член.

— Просто ничего не говори, — низкий хрипловатый голос возбуждает ещё сильнее, заставляя Хосока прикусить губу в предвкушении.

Тэхёна плавит. Тэхёна жутко ведёт и жутко ломает отсутствие Хосока непосредственно в себе. Подобная животная близость в новинку, и, быть может, он ещё сто раз успеет пожалеть об этом в будущем, но сейчас Тэ опускается на колени и скромно, насколько возможно, облизывает сочащуюся смазкой головку хосокова члена, заставляя крепко схватить себя за влажные волосы и насадить губами, сдавленно простонав.

Тэхён играет. Тэхён хочет быть жестоким. Он нарочито медленно скользит языком по стволу, нарочито медленно играется с каждой венкой и мысленно ликует, слыша хрипловатые стоны чаще и едкое «блядь», а после вбирает настолько, насколько позволяет рвотный рефлекс, и заканчивает игру, медленно поднимаясь и проходясь губами по подтянутому животу, полностью отыгрываясь, улавливая ощутимое недовольство.

У Хосока кожа нежная, смуглая, пахнущая тальком головокружительно приятно, поэтому Тэ старается вылизать как можно больше, подбираясь к губам. На секунду встречаясь с чёрным глубоким взглядом из-под мокрой чёлки, он теряет рассудок до самого конца и запрыгивает на стол, обхватывая талию Хосока ногами и тяня на себя. Опрокидывая, кусает за изгиб плеча и слышит почти животный рык, довольно скалясь.

Хосок не любит, когда с ним играют. Хосок не любит, когда им пытаются управлять, но он слишком отчётливо помнит, как в узком Тэхёне запредельно горячо, поэтому поддаётся и смешивается с его собственным сумасшествием, подхватывая тэхёновы бёдра и толкаясь быстро, выбивая из порочных припухших губ, часто облизывающихся проворным языком, головокружительный стон боли. Он с упоением наблюдает, как его член практически по самое основание входит в распалённое тело, что обостряет удовольствие до возможного предела, вызывая сладкую дрожь.

Тэхён жмётся ближе, обхватывает хосокову мокрую шею одной рукой, а второй стягивает мягкие волосы на затылке, оттягивая и оставляя целое звёздное небо под подбородком. Ему мало ритмичных толчков, ему мало сжигающего дыхания, но достаточно лишь почувствовать собственной кожей беспорядочное биение чужого сердца, чтобы снова потерять себя и не желать найти вновь.

У Тэхёна блестят влагой глаза и мокрые ресницы. Тэхён безмерно часто и надрывно дышит, срываясь со стона на хрип, сжимая Хосока сильнее и вглядываясь в омут его глаз, что кажется ещё интимней, чем секс. У Тэхёна в расширенных зрачках врата в преисподнюю, в которые хочется зайти по собственной воле, и Хосок тонет в нём, стараясь входить как можно глубже, ловя горячие губы и погребая под поцелуем восхитительный голос.

С Хосоком творится что-то странное. Хосок чувствует сверх меры, и жгучие полосы, оставленные короткими ногтями, горят по-особенному приятно, как горит его рассудок. Хосок щедро стонет в голос, что редко когда может себе позволить, потому что Тэхён и сам тот ещё дьявол, заставляющий высекать из себя искры. Ему приятно на грани боли, и он ломает её пополам, вжимаясь непростительно близко, порицательно глубоко.

Тэхён находит спасение. Оно мажет тяжёлым дыханием по губам, оставляет на коже синяки и полыхает внутри, отключая от внешнего мира. Тэхён теряется в бездонно чёрных глазах и хочет поселиться там навсегда, лишь бы сладостный момент длился вечность. Он кусает за скулу, раздирает в кровь плечи и получает в ответ вновь прокушенную губу, засос под кадыком и короткий желанный полустон, приставляющий нож к горлу.

Удовольствие растекается по венам героином, лёгкие жжёт из-за нехватки кислорода, в глазах радужные блики, мышцы натужно скрипят и стонут вместе с Тэ, когда Хосок отпускает одно бедро и сжимает тэхёнов член, лаская урывками. Терпеть больше нет сил, голос сорван, тело истерзано, комната внезапно крошится на части, а Тэхён падает в бездну с последним невероятно низким стоном, пачкая хосоков подтянутый живот и заставляя его кончить следом, обессилено прижав обжигающим телом.

— Ты не такой ангел, каким кажешься, — выходя, восхищается Хосок, смахивая капельки пота с тэхёнова лба, а после слизывает слюну с подбородка и целует невероятно нежно, вкладываясь без остатка.

— Ты тоже не праведник, — невообразимо пошло хрипит Тэхён, с трудом приходя в себя и восстановляя дыхание на пару с сердечным ритмом. — Без понятия, что за дерьмо с тобой происходит, но мне понравилось.

Хосок заливисто смеётся, поглаживает выступающие тазовые косточки, указательным пальцем стирает капельки спермы с внутренней стороны тэхёнова бедра и уходит в сторону душа, не забыв зацепить Тэ за запястье.

«Юнги тот ещё придурок», — злорадно думает Чон, пока они стоят под тёплым душем и ещё раз намного внимательнее исследуют гибкие тела друг друга, не упуская ни единой детали.

***

Утро встречает Тэхёна болью во всём теле и пустой постелью. Он с трудом продирает глаза и понимает, что совершил ещё одну невероятную глупость, поддавшись животному инстинкту, внутреннему демону. Ему почти обидно, ему почти больно не физически. Он закусывает опухшую губу и давится воображаемыми рыданиями, желая провалиться сквозь землю. Он считает себя ничтожеством, мразью и самым распоследним кретином, но собирает последнюю волю в кулак и поднимается на ноги, пошатываясь из стороны в сторону.

Наступать дважды на одни и те же грабли и топить горе в чужом незаслуженном тепле? Для Тэхёна проще простого. Пожалуй, он бы мог стать в этом профессионалом и зачитывать лекции таким же потерянным личностям, подталкивая их в пропасть собственной глупости.

В сексе нет ничего плохого, как и говорил внутренний монстр, но Тэхёну безумно стыдно. Вспоминая, как бережно Хосок сжимал его ладонь, как сочувственно смотрел и одаривал светлой улыбкой, Тэ чертыхается и находит свои вещи рядом на прикроватной тумбочке. Он идёт к зеркалу большого платяного шкафа и скорбно заламывает брови, окидывая себя презрительным взглядом: следы безумной близости синеют и давят на отсутствующее самолюбие, заставляя проглотить накатывающие слёзы.

Пожалуй, Тэхён самый настоящий идиот. Пожалуй, Тэхён умеет лишь разрушать и быть разрушенным. Пожалуй, Тэхён больше никогда в жизни не послушает внутренний голос и не позволит ему завладеть своим телом, чтобы больше не обжигаться о чужое тепло.

Он методично долго одевается и вспоминает, что Хосок хотел ему помочь, а в итоге Тэхён всё испортил необъяснимым порывом. Он хочет упасть к нему в ноги и вымаливать прощения столько раз, сколько потребуется, лишь бы только Чон ещё хоть раз улыбнулся для него так же тепло, как один бессмысленный секс назад. Осознание собственной испорченности давит на виски и вызывает тошноту. Тэхёна расслаивает на идеально ровные пластины, о которые можно порезаться насмерть, забрызгав кровью адский котёл.

На подходе к кухне он слышит хосоков голос, и сердце Тэ пропускает удар, сворачиваясь в комок, ведь он не представляет, как посмотрит Хосоку в глаза. Когда он тихо подходит ближе и уже собирается потянуться к ручке, слышит одно единственное знакомое имя, зажимает рот рукой и боится вздохнуть.

За тонкой дверью странный Чон Хосок вмиг оказывается злейшим врагом.

— Юнги-и, — тянет издевательски, — у меня для тебя есть замечательный подарок.

— Юнги-я, — с ощутимым самодовольством, — только вот ленточку с него я уже снял.

— Шуга, — с отвратительными сальными нотками, — твоей объект вожделения просто восхитителен. Советую поскорее собираться и приезжать, иначе упустишь замечательный шанс.

Замкнутый круг сужается ещё сильнее, сдавливая горло. Тэхёну страшно до дрожи, и он слишком быстро соображает, что все дороги ведут к Мин Юнги. Тэхён захлёбывается осознанием и хочет умереть тут же, разбиться о стены, размазаться о потолок, впитаться в обои, лишь бы только избавиться от слишком больной правды, лишь бы только оглохнуть или вытравить из головы только что услышанные слова, лишь бы только не быть преданным во второй раз, а то и в третий, если считать Минхо.

Однако он поступает иначе. Он не умирает, не рассыпается, не разбивается вдребезги, а тихо и осторожно шагает в прихожую, в мгновение натягивает кеды, накидывает кожанку, вспоминая её владельца, и беззвучно щёлкает замком, остекленевшим взглядом утыкаясь в белые стены лестничного пролёта. Думать слишком надоело. Оплакивать глупость слишком горько. Понимать, что им воспользовались во второй раз из-за самодовольного ублюдка, тошнотворно до жёлтой слизи под ногами.

В голове пусто, когда Тэхён на автомате ловит такси и забирается внутрь давящего на голову салона, бросая хриплое «на мост Мапо». На озадаченный взгляд таксиста совершенно плевать, как и на прочую реальность, ломающую плечи и хрустящую костями. Тэхёну слишком всё равно, чтобы прокручивать в голове случившееся и начать сожалеть вновь. Тэхёну слишком безразлично, чтобы посмеяться над этим Мин Юнги, ведь Тэ трахают все кому не лень, а тому остаётся лишь кусать локти и подсылать ищеек. Тэхёну слишком плевать, чтобы слушать разбушевавшиеся внутренние голоса, ржущие во весь голос. Тэхёну никак, и он даже забывает о своей любимой игре в проклятия, просто находя смирение в приближении к желаемому.

Тридцать минут, и Тэхён тяжело ступает на знакомый асфальт. Здесь он любил прогуливаться с Минхо и провожать взглядом лодки и корабли. Здесь они держались за руки и ели одно мороженое на двоих, заливисто смеясь. Здесь они создали для себя незабываемые воспоминания, целуясь под пробирающим до костей дождём. Здесь они давали друг другу несдержанные обещания и закрепляли их печатью из горячих прикосновений. Здесь они размышляли о будущем и не могли представить, что когда-нибудь будут порознь.

Здесь, на мосту через реку Хан, история Ким Тэхёна должна подойти к логическому концу.

Тэхён в полузабытьи подходит к высоким перилам с кучей обнадёживающих надписей на парапете, которые не обнадёживают вовсе, и думает, что совершенно зря не сделал этого раньше. Думает, что умри он под колёсами машины Чон Чонгука и никогда не встречая Чон Хосока, смог бы сохранить крупицу гордости и уйти безболезненно. Сейчас же всё тело пылает осуждением, отвращением, а «одиночество» устраивает бешеные пляски и водит хороводы вокруг образа Мин Юнги, поклоняясь ему, как идолу, благодаря за боль и страдания.

Тэхён мёрзнет под порывами влажного ветра, растрёпывающего волосы, прищуривает глаза из-за яркого осеннего солнца, вглядывается в почти чистейшее голубое небо с кляксами белых облаков и легко перелезает через ограждение, искренне веруя, что никому до него нет дела и никто не станет мешать. Он слишком живо представляет себе образ мирно спящего Минхо на собственной постели и думает, что хочет заснуть точно так же: беззаботно. И хоть его жизнь так и не обрела смысл, хоть он не доучился и не донёс свою боль голосом до других, хоть получил слишком мало, а отдал всё и без остатка, Тэхён совершенно не сожалеет, последней раз облизывая пересохшие губы и вдыхая свежий воздух.

Где-то там будет намного лучше. Где-то там он сольётся со вселенной и обретёт крылья. Где-то там он получит покой и сможет искренне и счастливо улыбнутся. Где-то там его родители обнимут его с нежностью, а друзья будут трепать по волосам. Где-то там он встретит свою судьбу, и её поцелуй не будет отравлен ядом. Где-то там он будет стоять на сцене и растворяться в восторженных взглядах. Где-то там, но уже не здесь.

«Слабак, — презрительно фыркает «одиночество» и толкает в спину, — самое настоящее ничтожество».

— Да иди ты, — одними уголками губ улыбается Тэхён и делает шаг в чернильную пропасть.