3. Не до конца почерневшее
Выбравшись из чёрного джипа, водитель, только что сбивший истерящего и желающего оборвать собственную жизнь Ким Тэхёна, медленно подошёл поближе. Опустившись на колено перед распластанным по асфальту телом, чьего лица за разметанными густыми волосами разглядеть было проблемно, парень, полностью облачённый в чёрное, стащил зубами кожаную перчатку и нащупал пульс на невероятно холодной шее: кожа льдом уколола подушечки пальцев. — Живой, но чертовски холодный, — сделал очевидное заключение излишне спокойный парень, имевший до боли прозрачный голос. — Придётся везти с собой. Будучи человеком в каком-то смысле честным, прямым, как шоссе, и имевшим своё собственное понятие справедливости, водитель чёрного джипа Чон Чонгук сделок с совестью не заключал и от проблем не бежал, спокойно вешая их на плечи и разбираясь по мере поступления. Ощупав довольно крепкое тело, вроде почти не пострадавшее — лишь кожа кое-где ободралась и сотрясение мозга возможно, — Чонгук подхватил парня на руки. Отметив не вяжущуюся с первым взглядом лёгкость и заплаканное лицо, Чон понёс бессознательное тело к машине, аккуратно уложив на просторное заднее сидение, накрыв пледом, отысканным в багажнике. На самом деле этот плед предназначался совершенно для другого дела, но, как считал и считает Чон, проблемы стоит решать по мере их поступления. Плюхнувшись обратно на водительское кресло и удовлетворённо кивнув чему-то невидимому, услышав стон боли сзади, Чонгук тронулся с места, с лёгким сердцем собираясь совершить очередную работу, какую никто, кроме него, с таким хладнокровием делать не умеет. На самом деле было неясно, является ли Чон Чонгук самым хладнокровным на свете, ведь будь иначе, он бы спокойно оставил сбитого парня на дороге и скрылся с места происшествия, а тут совершил может и не главную, но довольно большую ошибку, которая ещё болью отзовётся во всех уголках спокойной, как безбрежное море, на первый взгляд души. До места назначения Чон добрался быстро, сверля взглядом зеркало заднего вида. Удостоверившись, что парень размеренно дышит, Чонгук опустил козырёк чёрной кепки на такие же черные глаза, обжигающие холодом, и с долей грации вылез из машины, направляясь к сегодняшнему заказчику, вальяжно развалившемуся на двух деревянных ящиках. — Не думаешь ли ты, Мин Юнги, что оставаться на месте преступления довольно рискованно? — спросил скорее для проформы, чем ради интереса, подходя ближе и мыском кроссовка поворачивая к себе лицо трупа с развороченным черепом, лежащего под ногами вконец оборзевшего наследника крупного мафиозного клана, с которым Чонгуку приходилось работать довольно часто, что удовольствия не доставляло, но профессиональная этика раздражения и отказов не принимала. — Может, и рискованно, — сладко улыбался Шуга, облизывая губы и насмешливо разглядывая человека, для профессии которого нужного слова не находил, зато упрямо звал ночным курьером, спокойно выполняющим любую работу, хоть и с курьерской она могла быть и не связана вовсе, — но я хочу отследить весь путь моей дорогой шлюхи. — Опять, значит, очередной мальчик? — вздохнул не столько от разочарования, сколько от усталости разгребать за Юнги дерьмо. — Придёт тот день, когда ты перетрахаешь всех смазливых пареньков и закончишь жизнь самоубийством, будь уверен. И хоть в ту самую профессиональную этику также не входило поучение клиентов, Чонгук просто не мог не выплюнуть что-нибудь еденькое, чтобы застыдить наглую бледную морду, выглядящую излишне довольной и облизывающейся. — В перечень смазливых мальчиков ты тоже входишь, Чонгук, — говорит таким елейным тоном, после которого инсулин бы пачками понадобился, а Чон в толк взять не может, как эта маленькая милая мразь будет править империей, с нежностью и кровью выстроенной собственным отцом. Загубит же всё своими животными желаниями, а потом наймёт Гука прибирать, как пить дать. — Я предпочитаю быть сверху, — парировал курьер, ни разу не меняясь в лице. То, что Мин Юнги на него слюни пускал, было очевидно ещё давно, когда тот, упившись в хлам, слёзно умолял себя трахнуть, обвившись руками вокруг шеи и не желая отцепляться. Чонгука такие дражайшие, охуевшие, выглядящие женоподобно, хоть и очаровательно, мальчики в плане секса не интересовали, оттого он тактично отказался, просто вернув Шугу под крыло отца. — Можешь и сверху, — приторно-пошло выдохнул Юнги, поднимаясь с ящиков и потягиваясь, — только для начала избавься от этого бесполезного тела. И ещё, — легко похлопал себя по дымчато-розовым волосам, являющимися для Чонгука верхом безвкусия, — есть вероятность, что этот грязный ублюдок стащил кое-какое видео, намереваясь меня шантажировать, поэтому работка от меня не одноразовая. Есть тут один идиот, которого стоит проверить, но это после, а сейчас прибери мусор, — презрительно скривился и сплюнул в сторону, подходя к Чонгуку поближе. Уловив запах сладкого парфюма, исходящего от Шуги волнами вожделения, Чонгук решил побыстрее расправиться с грязной работой, иначе Юнги изнасилует его прямо здесь: на чужих неостывших костях. — Не стоит называть мусором людей только за то, Мин Юнги, что ты немного выше по социальному статусу, — проницательно взглянув тому в глаза, безэмоционально, но поучительно и остужающе изрёк Чон, направляясь к джипу. — Карма бывает внезапной, знаешь же? Чонгук кожей ощущал тот смеющийся взгляд, кинутый в спину, но даже бровью не повёл. Знал, что избалованный Юнги голоса разума не слушает, равно как и других. — Очень чудно слышать о карме от того, кто убирает трупы, чистильщик, — попытка поддеть не увенчалась успехом, но неуслышанной не осталась. А Чонгук странными свои слова не считал. Он верил в карму и полагал, что когда-нибудь и ему воздастся по заслугам, но до этого «когда-нибудь» ещё далеко и особо придавать значения ему не стоит. Сам он людей не убивал, закон нарушал по мелочи, если, конечно, мелочью можно назвать проникновение в чужую неприкосновенность личной жизни и взлом всевозможных замков. И вроде как чист на руку, а вроде и погряз в чужой крови, которой не он пачкает собственные руки. Подобное положение вещей полностью устраивало Чона и проблем не причиняло. Разгребание чужого грязного белья тоже было довольно забавным занятием, когда собственная жизнь лишена красок и смысла. Поэтому и брался за разнообразную работу, всё так же не заключая сделок с совестью, ведь грехи клиентов — только их и на Чона не распространяются, пусть это и он подчищает за ними грязь и кровь. Жизнь этакого наёмника, конечно, не по собственной воле была выбрана, но другого будущего Гук для себя не видел. В некотором смысле лишённый чувств, эмоций, и приобретший лёд во взгляде, раздражающий многих, он был одинок и пристанища среди повседневности других не видел, да и не думал, что может влиться в обычную жизнь и быть принятым обычными людьми. Отгороженность от последствий, лежавших не на плечах Чонгука, была возведена им в религию, оттого он не ощущал особого дискомфорта, открывая заднюю дверь и стягивая с плачущего во сне мальчишки плед, в который завернёт очередное бездыханное тело. Скомкав тёплую ткань, скользнув по бессознательному взглядом, Чон направился обратно с абсолютным и непоколебимым спокойствием во внутреннем мире, познавшем все прелести дзен. — Когда вижу, как ты работаешь, так и хочется обнять сзади и уткнуться в надёжную шею, Чонгук-и, — тянул с хрипотцой Юнги, ядовито улыбаясь, пристально наблюдая за тем, как ночной курьер перекатывает тело Сон Минхо на всё ещё тёплый плед, укутывая так бережно, словно младенца. Как достаёт из нутра кожанки пищевую плёнку и оборачивает вокруг головы бездыханного, чтобы не убить салон кровью. Если Шуга, преемник крупного мафиозного клана, считал людей, убитых собственными руками, мусором, то Чон обращался с ними бережно, ни на секунду не допуская их бесполезности и ненужности. Для всего было собственное объяснение. И Чон Чонгук позже узнает всю подноготную этого парня, чтобы тайно послать букет белых лилий родителям, успокаивая в душе что-то далёкое, но иногда ноющее. — Уж чего я не вынесу, так это твои окровавленные руки на своей туше, — бесцветно, совершенно не желая обидеть, выдыхает Чон, подхватывая холодное тело. Такое же холодное, как мальчишка на заднем сидении, но уже мёртвое. Подобный контраст рождает в его душе нечто странное, чему и объяснения нет, но немного приятное. — А если я заплачу? — хищно улыбается Юнги, облизывая чарующе поблёскивающие в свете тусклого фонаря губы, шагая следом и излучая желание, способное свести с ума тысячи, но не одного единственного холодного, как этот проклятый дождь, скатывающийся с розовой чёлки на нос. — Я ведь могу тебя купить, правда? Чонгук, может, и хотел разозлиться и залепить наглецу парочку отрезвляющих затрещин, но лишь вздохнул с долей горя, закидывая свёрток в багажник. — Купить ты можешь только своих мальчиков, Шуга, — в голосе не было ничего, кроме необходимого минимума для выражения лёгкого презрения. Настолько лёгкого, что и уловить трудно. — Я продаю необходимые многим услуги, но тело остаётся неприкосновенностью, — не намерен баловать зажравшихся детишек мафиозных кланов, уж извини. И, да, оплату на счёт жду своевременно, иначе последствия тебе известны. Юнги с места не двигался, заворожённо смотря в тёмное лицо, практически полностью скрытое тенью от козырька кепки, желая вот прям сейчас попробовать на вкус изящные губы ночного курьера, сжатые плотной ниткой, а потом и всё его крепкое тело, не дающее покоя. И злился тихо, потому что никто ему ещё не отказывал, кроме, пожалуй, ещё одного смазливого парнишки с блестящими тёмно-русыми волосами, кожей цвета крем-брюле, шаловливым языком, постоянно скользившим по алым губам, сколько бы Шуга на него ни смотрел, и сводящим с ума телом, которым хотелось обладать, но шанса пока не выпало. Знал бы Юнги, что на заднем сидении джипа Чонгука полуспал-полуметался в собственной агонии Ким Тэхён, которого он хотел не меньше, чем Чона, и которого, как думает, скоро получит, не улыбался вслед отъезжающей машине так сладко, слизывая с пальцев чужую засохшую кровь и размышляя о том, чего добьётся любой ценой. Джип ехал медленно, не нарушая никаких правил, а водитель с некоторым беспокойством переводил взгляд на зеркало заднего вида с периодичностью раз в пару секунд. То, что довольно симпатичный парень громко рыдал во сне и царапал дорогую обивку, радовать никак не могло, но как решить данную проблему Чон не знал, поэтому старался не думать и ехать дальше. Для начала стоило забросить сбитого домой, а потом ехать избавляться от трупа, ведь мальчишке явно плохо, и чуть дольше без покоя, снотворного и обезболивающих он не протянет. Вешать на шею труп, убитый собственными руками, не хотелось, да и лишать кого-то бесценной жизни было самому смерти подобно, оттого Чон слегка ускорился. Горящие всевозможными огнями улицы Сеула за окном проносились одним сплошным мазком нетрезвого художника; осенний дождь выбивал дробь, стуча по крыше и нагоняя тоску по летним дням; сбитый парень стонал сзади громче, разбрасывая конечности в разные стороны, но приходить в себя не спешил. В общем и целом всё могло раздражать, но безмятежность в душе Чон Чонгука решала иначе, подавляя даже наклёвывающееся беспокойство. Доехав до одинокого жилого здания, затерявшегося в куче промышленных, Чон припарковал джип в небольшом гараже, аккуратно выволок под руки уже порядком успокоившегося парня, с долей нежности прижал к себе, словно стараясь передать каплю тепла, которой тому явно не хватало. Стер тёплые слёзы с искажённого гримасой ни то боли, ни то страха лица, и понёс к лифту. Добравшись до просторной квартиры на пятом этаже, Чон аккуратно, чтобы не потревожить, выудил ключи из кармана чёрных джинсов и, не поднимая шума, отворил дверь, плавно втекая внутрь. Родная обитель встретила Чонгука холодом, тьмой и запахом чистого белья, к которому теперь прибавился пока неясный для Чона запах чужого тела, хозяин которого тихо плакал во сне. Подобное Гук видел впервые и не знал как реагировать, чтобы успокоить. А желание успокоить рождалось само собой, потому как парень на его руках выглядел до ужаса сиротливым и брошенным, равно как и Чонгук в том пласте прошлого, что успешно забыт и за живое не цепляющ. Переложив парня на мягкий плед, лежащий на большой кровати, Чонгук поспешил найти аптечку, снотворное и бутылку воды в холодильнике. Собрав всё нужное, ночной курьер побежал обратно к кровати, падая на край и всматриваясь в до боли печальное красивое лицо, немного заляпанное кровью из разбитых губ. Смочив вату перекисью, Чон аккуратно стёр кровь с лица, дуя на ранку, как излишне беспокоящаяся мать, смутно вспоминая, что мечтал, чтобы кто-нибудь подул ему так же. Закончив с лицом, заботливо протёртым от холодной испарины и слёз влажным платком, Гук принялся обрабатывать раны на руках. Кисти парня заставили его даже слегка позавидовать: такими изящными и с тонкими пальцами они были. Протерев ладони и заклеив пластырем ещё одну глубокую, явно полученную раньше рану, Чонгук принялся аккуратно стягивать грязную одежду. Откинув в сторону пиджак и чёрную рубашку и, убедившись, что на теле парня нет ни единого перелома, зато наливаются несколько неприятных синяков, Чон сбегал за чистой белой футболкой и натянул на бессознательного с завидной осторожностью, чтобы не потревожить беспокойный сон. Беспокойный сон стоило сделать безмятежным. Чонгук вытряхнул таблетку снотворного, парочку обезболивающего и, приоткрыв внезапно горячие мягкие губы двумя пальцами, пропихнул в чужой рот, тут же прикладывая ко рту парня бутылку воды, аккуратно вливая внутрь. Закончив хлопотать над маленьким котёнком, каким ему представлялся сбитый парень, Чонгук вздохнул не без облегчения и отправился выполнять единственное, казалось, на сегодня поручение с чуть-чуть подъятым настроением. И плевать, что в багажнике лежит труп, а тело в его кровати было сбито им самим, ведь он, наконец, выплеснул на ком-то ту малую крупицу нежности, иногда болезненно коловшую в сердце. Теперь ничего не мешало Чон Чонгуку снова стать хладнокровным и избавиться от чужой проблемы. Крематорий, в котором Чон избавлялся от чужих проблем, стоял на отшибе города и был заброшен, но ночному курьеру это никак не помешало приспособить здание для личного неприметного пользования, разобравшись в тонкостях. Разжечь печь было легко. Задвинуть труп красивого парня с пепельными волосами, которого звали Сон Минхо, судя по студенческому в кармане, было легко. Подождать, пока от человека, который ещё пару часов назад жил, смеялся, теплил надежды, останется лишь пепел такой же, как и цвет его волос, было легко. Забрать прах, упаковать в коробку и развеять над пристанью было немного грустно. Грустно от того, что именно Чонгук является его проводником в последний путь, а не близкие и друзья, которых, наверняка, у него было достаточно. Однако, несмотря на некую щемящую печаль, эта была лишь работа, за которую платили большие деньги, которых хватало на безбедное существование. Работа сучья, подходящая лишь бездушным ублюдкам, но другого Чонгук не умел, а может быть, даже и не хотел. Заехав по дороге в круглосуточный и прикупив некоторые продукты для позднего ужина, а не то завтрака, а также бутылку соджу, чтобы утопить в ней бессонницу и что-то ещё, Чонгук с небольшой надеждой на лучшее впервые так сильно хотел вернуться домой, чтобы проверить состояние сбитого парня, который и до столкновения с его бампером, где он оставил едва заметную вмятину, был довольно сильно помят. Каково было удивление Чон Чонгука, когда он, вернувшись бесшумно, боясь потревожить, обнаружил пустую кровать, описать было трудно. А также трудно в описании было чувство, камнем рухнувшее на дно сердца, заставляя панически вертеть головой по сторонам.