Parallel curve

Нежные сумерки спускались на пока ещё вечерний Сеул, заползая в открытое настежь окно третьего этажа университетской общаги, где, свернувшись на чужой постели неожиданно маленьким клубком, разглядывая пустоту перед собой и раз в полминуты переводя остекленевший взгляд на зелёный маркер, вот уже целый день стоящий на одной точке, полулежал-полуумирал Ким Тэхён, захваченный в плен собственных мыслей.

Подобное было впервые. Подобные мысли были впервые. И если раньше что-то объяснялось типичным миропорядком, в котором слабый обязательно должен вынести на себе все тяготы жизни без права сбросить их с плеч, сейчас разъедающую ревность и пустоту объяснить было нечем. Впрочем, слова находились. Лживые слова, какие ранили, а не ласкали, как от них требовалось. И сам он думал, что давал весьма неправильную оценку своим чувствам, обзывая их чем-то настолько ядовитым, как «любовь».

«Мы любили друг друга, поэтому мы до сих пор вместе, — всплывал в голове голос матери, до неприличия искажённый внутренним чудовищем. — Мы любили друг друга, но всё покатилось под откос, когда ты посмел вылезти из моего чрева».

«Я люблю тебя, малыш Тэ, — вливалось в уши вместе с обжигающим запахом перегара изо рта отца, — поэтому раздевайся и не задавай вопросов».

«Я не люблю вас, поэтому, пожалуйста, умрите», — захлёбываясь горькими слезами, лепетал восемнадцатилетний Тэхён, занеся дуло отцовского ружья, которым тот каждый день терроризировал сына и мать, над спящими родителями.

Картинки в голове пролетали одна за другой, стуча по вискам и холодной рукой сжимая сердце. И если бы Тэхён мог, предпочёл одной силой мысли остановить разгон крови по венам, чтобы раз и навсегда забыть о бездне, над которой рвутся последние тонкие нити, раньше бывшие хоть и шатким, но достаточно прочным деревянным мостом.

«Ты правда думал, что он может стать твоим, пришелец? — не успокаивалось «одиночество», устраивая внутри безумные пляски на костях того года, являющегося самым счастливым, что можно было назвать жизнью, а не существованием. — Сколько бы ты ни уверял себя в обратном, но не видать тебе счастья, о котором ты так мечтал, размазывая сопли по лицу».

— Заткни свой поганый рот. Заткни и не смей открывать, иначе я вышибу себе мозги, и ты сдохнешь, как последняя скотина, — рычал Тэхён, подбирая ноги поближе и обнимая колени. — Я не для того запирал тебя в клетке, чтобы ты снова утаскивал меня на своё уютное днище.

«А нам, между прочим, было хорошо здесь, пока не появился твой дорогой полудружок-полушлюха, из-за которого ты опустился намного ниже, чем мог. Приятно целовать парня, да, пришелец? Приятно хотеть губы, которые, возможно, пересосали уже не один член?» — зверь откровенно издевался, терзая когтями звенья цепи, выглядящие наиболее хлипко.

— Он не шлюха, — пытался уверять себя Тэ, проглатывая непрошенные рыдания, расчёсывая давно зажившие, но до сих пор саднящие запястья. — И, да, мне было приятно целовать его губы, потому что они давали мне тепло. То тепло, которого не хватало грёбаные двадцать лет. То тепло, что ты запрятал от меня в самый дальний угол и держал в плену. От одной мысли, что ты корчился в клетке, возведённой Минхо, мне становится радостно.

«И чего стоит твоя радость, если я снова здесь? Я твой единственный друг, Тэхён. И тогда, и сейчас, и в будущем, где ты снова пойдёшь вразнос и забудешь о сладких мечтах. Как пить дать. Я знаю тебя лучше, чем ты можешь себе представить. А всё почему? Потому что я — это ты, а мы друг от друга неотделимы», — иногда Тэ казалось, что монстр, прозванный им «одиночеством», говорил правильные вещи, прожигающие душу отцовским паяльником снова и снова, заставляя чувствовать себя самым смердящим мусором.

— Не обольщайся, тварь, — пытался давить счастливую улыбку, но походила она на звериный оскал. — Скоро всё снова будет хорошо. Скоро ты снова заткнёшься и свалишь в самые дальние уголки моей души. Подожди немного, ладно? Жди и бойся, потому что я обещаю затолкать тебя назад всеми возможными способами.

«А в эти способы входят ночные фантазии, в которых Минхо натягивает тебя, а ты захлёбываешься в стонах?» — усмехалось «одиночество», прогоняя перед глазами кадры, в которых Тэ, закусив губу и хватаясь за стенки душа, давил постыдные мысли, кончая на холодный кафель.

— Если это поможет, я не против даже продаваться, как Минхо, — выдохнул, а на губах расцвела предвкушающая улыбка, исчезнувшая так же быстро, как и появилась.

«Заметь, ты это сам сказал, пришелец, — гадливо засмеялось чудовище, ликуя. — И не пытайся убежать от реальности, ладно? Одному мне будет скучно».

И если бы из телефона не послышался тонкий писк, оповещавший о том, что тот зелёный маркер сдвинулся с места, то кто знает, какое ещё чудовище проснулось бы внутри тэхёновой души, превращая его ни то в монстра, ни то в одно большое желание принадлежать хоть кому-то.

Вскочив с постели, Тэхён схватил телефон, накинул на плечи первый попавшийся чёрный пиджак, натянул кеды и вылетел в коридор, пробегая мимо разбитого утром окна и краем глаза хватая объявление о розыске виновника.

С мыслями, что нужно обязательно признаться честно, ибо по-другому Тэхён не хотел, а сделок с совестью назаключал уже достаточно, чтобы слыть пожизненным должником, он выскочил из дверей общежития, чуть не покатившись кубарем с лестницы, и вдохнул прохладный осенний воздух, пропитанный наклёвывающимся дождём.

Тэхён любил осень за её краски и ненавидел за грусть, накатывающую волнами колючего дождя, всегда играющего на струнах души реквием по прошлому, топя в себе солёное. Оглянувшись по сторонам и вдохнув полной грудью, прогоняя прочь всё плохое, терзавшее весь день и впивающееся шипами, Тэ посмотрел на экран, сориентировался в пространстве и понёсся навстречу, разбрызгивая в разные стороны грязные капли из луж, так сильно походивших на его собственную душу. Только лужи высыхали, а тэхёнова становилась всё больше и грязнее.

«Чего ты добиваешься, отправляясь к нему навстречу?» — мерзостно плевался голос, убивая боевой настрой.

— Поймать с поличным? — задал сам себе вопрос Тэхён, уже слабо веруя в правильность своего поступка. Бежать стоило раньше, когда маркер висел над зданием брокерской организации.

«Наивный мальчишка», — гоготало чудовище, металлическим голосом пробирая до костей.

— Пусть так, — шептал Тэ, задыхаясь от быстрого бега и совершенно не обращая внимания на вечерний Сеул, в свете всевозможных огней представляющий из себя прекрасное зрелище, так сильно поначалу взволновавшее тэхёнову душу мыслями о том, что он наконец-то дома.

Дыхание перехватывало, лёгкие жгло, в боку безбожно кололо, но одна мысль о том, что стоило бы остановиться, была смерти подобна. Что-то в воздухе твердило, церковным набатом оседая на сердце: ждать стоит самого худущего, поэтому опаздывать никак нельзя.

Затуманенным взглядом поглядывая на экран телефона, на котором зелёная точка снова остановилась, но уже совсем близко в подворотне, облюбованной Тэ с Минхо для дружеских посиделок и распития редкого алкоголя по самым значимым датам, Тэхён заторопился быстрее, не заботясь о глотке, безбожно раздираемой прохладным воздухом. Мысли, что ему перепадёт от преподавателя на орехи за хрипоту, терялись на фоне размышлений о сказанном, что должно влиться в уши Минхо, когда Тэ будет обнимать его и выспрашивать самое главное.

Подворотня маячила на горизонте, точка не двигалась, а Тэхён сгорал в собственном тяжёлом дыхании. И если бы он сейчас споткнулся, а не легко перепрыгнул высокий бордюр, встать бы уже не смог. Ноги бы отказали от напряжения, к горлу подкатила тошнота, а усталость скосила окончательно. Хлюпиком Тэ не был, приобретая кое-какую стойкость за счёт частых драк, да и сам хотел стать сильнее, но никогда ему ещё не приходилось бежать так быстро, набирая спринтерскую скорость.

— Быстрее, быстрее, быстрее, — напутствовал сам себе, а обострённые чувства в водовороте неясного беспокойства закручивались, разметая боль от плохих мыслей во все стороны.

Нырнув в темноту подворотни, Тэхён пробежал ещё немного, но выдохся окончательно, переходя на шаг. Восстанавливать дыхание было мучительно, а хвататься за бок и сгибаться пополам неприятно.

«Словно от смерти бежал», — чересчур дружелюбно вещал голос, но улыбка чудовища, однако, ощущалась совсем не дружественно.

Выхватывая во мраке взглядом всевозможные углы, в которых можно забиться, Тэ шагал медленно, дышал размеренно, сканируя местность, словно поисковая ищейка, чуть ли не вынюхивая в попытке ощутить родной запах.

Знакомая спина в клетчатой джинсовке, но не запах, нашлась внезапно. В самом конце подворотни, где сиротливо горел уличный фонарь, поливая тусклым ржавым светом не только Минхо, но ещё и нескольких прочих лиц, которых из-за расстояния разглядеть не удавалось, гремел разговор. Судя по интонациям, неприятный.

Юркнув в ближайшие кусты, за которыми можно было неуслышанным и незамеченным подобраться ближе, Тэхён искренне радовался поимке друга с тем самым поличным, о котором размышлял весь прошедший день. Радость эта была настолько детской, что отгоняла настораживающие мысли, пока Тэ чуть ли не на носочках продвигался вперёд, выхватывая только обрывки разговора.

— И долго ты собирался бегать, маленький крысёныш? — это был достаточно густой голос. Словно иллюзия, он лился повсюду, обволакивал, пробирался под кожу с чарующей хрипотцой и еле уловимым шипением. Он содержал в себе столько приторной сладости, несмотря на контекст, что Тэхён наморщился, устраиваясь за кустами поудобнее.

Ситуация, развернувшаяся перед его глазами, радовать никак не могла. Вокруг Минхо, обступив полукругом, стояли рослые парни в черных костюмах, сцепив руки на уровне паха, что выдавало в них очевидную охрану. На их бесстрастных лицах не отражалось совершенно никаких эмоций: они лишь буравили Минхо взглядом, а тот мелко дрожал, держась за разбитую губу.

— Я решил, что пора всё закончить. Я больше не могу этим заниматься. Не могу и всё, — голос Минхо же был пропитан страхом, который, готов поклясться, чувствовал сам Тэ, не в силах пошевелиться.

— Твои решения не имеют никакого блядского веса, ты же знаешь? — разъедающе усмехался тот, к которому были обращены умоляющие взгляды, бросаемые Минхо с периодичностью в несколько секунд. — Ты моя игрушка. Ты принадлежишь мне. Я вправе делать с тобой всё, что мне хочется. И я вправе подкладывать тебя под того, под кого мне захочется по воле настроения.

Переведя взгляд на хозяина волшебного голоса, Тэхён увидел невысокого, довольно худого симпатичного молодого человека, облачённого в чёрное пальто с кожаными вставками, которому нельзя было дать и двадцати. У него было свежее лицо, в тусклом свете выглядящее излишне бледно, словно напоминая о луне на чистом небе. Он выглядел достаточно женоподобно из-за поблёскивающих прозрачным губ, слегка подведённых глаз и грязно дымчато-розовой копны волос, но выражение лица имел отважное, насмехающееся над Минхо даже больше, чем требовалось.

— Нет, Шуга, — было видно, что Минхо очень волнуется, то разжимая, то сжимая кулаки в спасительном жесте, — если ты чем-то заправляешь, это ещё не значит, что оно принадлежит тебе. Я свободный. Я имею право уйти, ведь уже всё отработал. Всё до последней капли, которая случилась сегодня.

— У нас ещё три таких же корпоратива, Минхо, — в смеющемся голосе ни тени раздражения, только лишь капля презрения. — Твоя охуенная задница на них нужна как нельзя кстати, если уж ты не хочешь приобщить к делу своего смазливого дружка, которого я уже давненько мечтаю трахнуть.

— Не смей трогать Тэхёна! — не своим голосом, срываясь на высокие ноты, выпалил Минхо, слегка подаваясь вперёд. — Не смей шантажировать меня собственным другом. Это низко, Мин Юнги.

«Не сметь трогать Тэхёна? Мин Юнги? Какого чёрта тут происходит, и почему Минхо скрывал от меня, что что-то там отрабатывает, а его непосредственный, судя по всему, начальник мечтает меня трахнуть?» — судорожно размышлял Тэхён, застыв на месте, подавляя стойкое желание рвануть из кустов и сломать какому-то Мин Юнги челюсть за называние своей игрушкой то, что по-хорошему должно принадлежать только Тэхёну, даже если это эгоистично.

И он размышлял бы и дальше, углубляясь в слова о заднице, которую Минхо продавал, и о парне, которого видел на фотографии, да только цвет волос его с мягко-изумрудного сменился на вырвиглазный розовый, если бы разговор не тянулся дальше, пропитывая воздух отчаяньем одной единственной дрожащей спины, принадлежавшей дорогому, но дёшево проданному.

— Я и не трону, если ты согласишься отработать ещё немного, — улыбается дерзко, облизывает пухлые губы тот, кого назвали Шугой. И назвали абсолютно в точку, потому как от того так и веет сладостью. Да только опасной, словно в любой момент она может намертво закупорить вены. — А если не согласишься, а потом не приведёшь его добровольно, я возьму силой. Знаешь же, что меня ничто не остановит.

— А видео с вашими посиделками? — неожиданно бойко, поборов страх. — Если оно попадёт в СМИ, плакала твоя карьера в «Бантан Групп», мафиозный ублюдок.

Весь Ким Тэхён полностью обратился в слух, не желая упускать ни единой крупицы пропитывающих, обливающих грязью и шлёпающих по щекам правдой слов. Застыл, словно истукан, не желая двигаться с места, чтобы разрушить неожиданно с нуля сменившуюся на плюс атмосферу.

На лице Мин Юнги на долю секунды появилось выражение оправданного удивления, а после сменилось звериными оскалом, тоже выглядевшим мило, как и весь обладатель. Всё в нём выдавало, что слов таких услышать он никак не ожидал. Подняв воротник лёгкого пальто, запустив бледные руки в карманы, Юнги коротко просмеялся, и этот смех пробрал до мурашек, до подрагивающих ресниц.

— Это, блядь, что же, — усмехнулся он, растянув пухлые губы в снисходительной улыбке, — пёс решил укусить руку, которая его кормит? Минхо, Минхо, — вздыхает тяжело, прожигая прищуренным взглядом, практически кошачьим, всё напряжённое естество стоящего напротив, — так ведь, вконец охуевший мудак, я могу сделать так, чтобы ты исчез быстрее, чем наши маленькие шалости хоть кто-то увидит. Видео же у тебя с собой? Поэтому ты так долго копошился сегодня в комнате охраны, обхаживая каменного Джису? Ты и под него лёг, а, Минхо?

— Даже если и лёг, тебя это никак не касается, ублюдок. Каждый спасается так, как может, — в голосе Минхо внезапная сталь, бьющая по красивому лицу напротив. — И, да, видео у меня не с собой, конечно же. Стал бы я ходить с таким опасным оружием, зная, что ты попытаешься меня остановить.

— Какой же ты идиот, Сон Минхо, — выдыхает холодно; в голосе лёд разливается, обжигая вместе с паром. — Твоя святая вера в то, что я не трону тебя за такие шуточки, просто обворожительна, как и милое личико. Однако, малыш, нет ничего хуже собаки, сорвавшейся с поводка и грызущей хозяйские тапки. Стоит ли мне говорить, что для тебя всё кончено, даже если мне и хочется поиметь тебя ещё раз, как последнюю шлюху?

С лица Минхо всю спесь как одним ударом под дых выбило, когда он понял, какую ошибку совершил, рассказав о единственном козыре, что мог бы спасти не только его, но и Тэхёна от цепких лап ухмыляющегося ублюдка, стоящего напротив. Стройное тело дрожало, молочная кожа словно в белилах извалялась, мягкие губы судорожно облизывались. Почесав в пепельном затылке, Минхо тяжело вздохнул и попытался заглушить в душе удушающий страх, сковывающий по рукам и ногам.

— Не неси чепухи, Шуга, — попытаться отвертеться и сгладить углы было смертельно необходимо. — Если со мной что-нибудь произойдёт, видео будет опубликовано тут же, будь уверен.

Ложь выходила почти неумелой, неправдоподобной, но Мин Юнги сомневаться в ней не спешил, потому что люди, доведённые до отчаяния, способны были на многое. Он понимал это слишком хорошо, чтобы упускать сквозь пальцы.

— С дружочком сговорился? — несмотря на серьёзность лица, в голосе насмешка, вызов. — С непростительно распрекрасным Ким Тэхёном, которого так оберегаешь? Не думаешь ли, что это слишком опрометчиво? Ты только что недвусмысленно подставил его под удар, потому как других близких и в помине нет, хорошенькая блядь.

И снова Минхо как ледяной водой с ведра окатили. Напрасно. Всё напрасно. Длинный язык, который вырвать хотелось и проглотить тут же, чтобы задохнуться и не нести чуши, выдуманной воспалённым мозгом, оказался последней и непростительной ошибкой. И уже самому умереть хотелось, потому что и вправду подверг опасности самое дорогое, что пытался спрятать подальше и оберегать, как дорогую хрустальную вазу.

— Не трогай его, прошу, — тянет жалостливо, а в носу жжёт, — он ни в чём не виноват. Я сделал всё, Юнги, абсолютно всё, что от меня требовалось, чтобы расплатиться за его несуществующие перед тобой грехи. Я делал всё, что ты скажешь, чтобы ты забыл обо всём и отпустил. Тебе мало, Мин Юнги? Тебе мало тех душ, что ты прибрал к рукам, и ты хочешь ещё одну чистую, чтобы в грязи извалять, как меня или Чимина? Только через мой труп. Ей богу, только через труп.

— Какая завидная самопожертвенность, Минхо, — если бы рядом не стояла охрана, Юнги бы с кошачьей прытью бросился на свою игрушку, нагибая её раком тут же и выдалбливая из блядских губ стоны погромче, но следовало поступить иначе. — Но, несмотря на это, через твой труп перешагнуть всё же придётся. А потом придётся пойти к твоему дражайшему другу и перешагнуть через него, когда буду оставлять дрожащее от оргазма и липкое от моей спермы охуенное тело твоего любимого Ким Тэхёна. Я буду играться с ним долго, поверь мне. А если я и в самом деле узнаю, что ты припрятал компромат и рассказал ему, придётся и от новой замечательной шлюхи избавиться.

Кивнув охранникам, двое из которых тут же подхватили Минхо под дрожащие руки и опустили на колени, чтобы не сбежал и даже не шевелился, Мин Юнги откинул в стороны полы чёрного пальто и запустил руку за пояс джинсов, выхватывая оттуда нечто чёрное, гладкое, смертельно опасное внушительных размеров.

— Что ты... — не успел выпалить ужасающую догадку, как в губы Сона упёрлись чужие, кусая до крови и насильственно пробираясь языком в пересохший от волнения рот. Странный порыв, но Юнги хотелось запомнить вкус дражайшей бляди, полюбившейся за прошедший месяц только лишь этим рвущим самообладание привкусом чужих губ.

Ким Тэхён стоял неподвижно, словно вся жизнь ушла из него разом, а теперь он лишь пустой хладный сосуд, способный разбиться от малейшего дуновения ветра. Переваривая те немыслимые слова, выхватывая расширенными от страха глазами ту опасную ситуацию, сложившуюся в каких-то метрах двух, он пытался склеить свой мир заново, зачерпывая из грязной лужи, чем являлась его душа, острые осколки былого, безбожно режущие руки, впивающиеся до костей.

В его разрушающемся мире никак не укладывались несколько фактов, бьющихся в голове, как обезумевшие птицы: Сон Минхо от чего-то защищал его, подставляя собственную задницу, чтобы некий Мин Юнги не оприходовал самого Тэхёна, Сон Минхо ни при каких обстоятельствах не хотел подставлять друга под опасность, даже ценой собственной жизни, Сон Минхо вёл собственную борьбу, о которой Тэ даже не догадывался, но обижался всякий раз, как о ней ему не рассказывали и оставляли одного, Сон Минхо скоро исчезнет из этого мира, потому что дуло гладкого пистолета упирается ему в лоб, а слащавый Мин Юнги, о существовании которого Тэхён слышит определённо не впервые, но упорно не помнит, где слышал раньше, гаденько, но мило ухмыляется, медленно нажимая на спусковой крючок.

Во внутреннем мире Ким Тэхёна, который сейчас на последнем издыхании держится, во всю глотку победно хохочет «одиночество», обрывая последнюю цепь, вырываясь неистово, отпирая другие клетки, из которых скалится липкий страх, холодным потом скатывающийся по позвоночнику, и выворачивающее наизнанку отчаянье, льющее из глаз потоком солёного океана, затуманивая сцену, словно из дешёвой дорамы вырезанную. Подползая к последней клетке, самой охраняемой, от охраны которой и песчинки не осталось, одиночество рвёт замок, взращённый с адским усилием, и выпускает наружу четырнадцатилетнего Ким Тэхёна, который глотку рвёт от рыданий, унося ноги прочь от родительского дома, где собственный отец сальным взглядом подростковое тело разглядывал, скользя холодными руками по песочной коже.

Выстрел, раздавшийся внезапно оглушающе, словно бы не мозги его другу вынес, а закипающие тэхёновы. Содрогнувшись, с трудом подавляя рвотный позыв, Тэ клянёт себя за слабость. За страх. За то, что не вышел и не помог. За то, что потерял и не вернёт. За то, что больше никогда не ощутит родного тепла. За то, что больше не взглянет в смеющиеся тёмные глаза, залечивающие душевные раны, снова открывшиеся и нескончаемым потоком рвущиеся наружу сдавленными рыданиями. За то, что подаётся вперёд, срывается с места и бежит.

Бежит прочь от остывающего тела своего друга, мешком падающего на землю. Бежит от звонкого голоса, въедающегося в уши, который просит кого-то убрать тело так, чтобы не нашли. Бежит от смеха, что кусает неожиданно больно, чуть ли не валит на землю. Бежит от прожигающего взгляда, устремлённого в содрогающуюся спину. Бежит от приближающихся шагов, потому что его заметили. Бежит от обжигающих слов, что скрыться не удастся, потому что Юнги отовсюду достанет. Бежит от пошлого «я тебя поимею, Ким Тэхён, как твоего дружка». Бежит так быстро, как только может, захлёбываясь слезами.

«Да! Да! Да! — кричат внутренние демоны, устраивая шабаш вокруг костра, в которое рвущееся на части сердце превращается. — Мы снова здесь. Мы снова с тобой. Мы снова единственные, маленький пришелец. Ты снова наш. Целиком и полностью».

А Тэхён бежит, ничего не разбирая вокруг. Дыхание рвётся из глотки обжигающе, слёзы застилают обзор, рыдания уже ничем не сдерживаются. Последние нити с треском лопаются, и Тэ летит вниз. Туда, откуда с таким трудом выбрался. Туда, где маячит ненавистное прошлое. Туда, куда тянут костлявые и холодные лапы тех чудовищ, что были похоронены заживо, но теперь восстают из мёртвых озлобленные, скалящиеся, готовые растерзать, пережевать и выплюнуть.

Он потерял. Потерял самое дорогое. Потерял навсегда и, кажется, что из-за собственной личности. Слова блядского Мин Юнги наизнанку выворачивают, клеймят негласным убийцей, бьют розгами.

«Ты слышал, Тэхён? Слышал, как твой вот уже мёртвый дружок-шлюха говорил о том, что защищал тебя? О том, что искупал твои грехи? Слышал же? Конечно же слышал, — смеялся голос дьявольски, обнимая ледяными лапами, раздирая острыми когтями. — Ты убийца, Ким Тэхён. Пусть и не собственными руками, но одно твоё существование уже лишило кого-то жизни. И после этого ты считаешь, что имеешь право на счастье? Считаешь, что достоин жить?»

— Заткнись! Заткнись! Заткнись! — кричит во всю глотку, несясь по ночным улицам, не разбирая дороги. Лишь бы подальше, лишь бы забыть, что видел, лишь бы упасть бездыханным.

«Ты виноват. Во всём виноват, — скрипит голос, неожиданно в голове принимающий облик сахарного мальчика с пломбирной кожей, держащего пистолет теперь уже у тэхёнова лба. — Ты должен ответить за свои грехи».

— Нет! — задыхается, спотыкается, падет во что-то мокрое, но встаёт вновь и бежит только вперёд в надежде скрыться, загнаться, исчезнуть.

Не замечая ничего впереди, Тэхён выскакивает на шоссе с истеричным желанием добраться до моста, влекущего спасительной высотой, но тёмная большая машина, визжащая тормозами в нескольких сантиметрах от Кима, решает оборвать его жизнь иначе, бодая блестящим капотом и откидывая вперёд.

— Какого чёрта? — неожиданно спокойный в данной ситуации и полностью очищенный от эмоций голос мягко доносится из салона автомобиля, водитель которого без беспокойства буравит взглядом, возможно, уже бездыханное тело. — Убирать ещё один труп в мои планы не входило.