Parallel curve

Сколько себя помнит, Ким Тэхён всегда был одинок. Особенно остро он ощущал это сейчас, будучи грубо отодвинутым в сторону человеком, которого считал если не другом, то сравнительно близким по духу. Отчаянье, захлестнувшее его с головой, заставляющее безмолвно шевелить губами и хватать спёртый воздух окружающей действительности, давило на плечи и прижимало к земле. Ошарашенный и покинутый, преданный и в какой-то степени грязный от чужих слов, он стоял посреди коридора общаги университета искусств и невидящими глазами, что жгло жидкой солью, провожал подрагивающую спину. Надёжную спину, за которой можно было попытаться спрятать все свои проблемы и получить столько тепла, сколько положено на один день бесполезного существования.

Страдания, выпавшие на долю мальчишки, отличающегося от всех остальных если не воспалённым чувством справедливости, то странным и не всегда объяснимым поведением, заставляющим хихикать, стыдиться и прикладывать ладонь ко лбу, тянулись из далёкого и лишённого всяческой радости и любви прошлого. От которого уже почти взрослый, красивый и рассудительный парень, низкий голос которого пленял и перемалывал в труху всех, когда-либо его слышавших, бежал, надеясь на светлое будущее.

Было сложно. Было чертовски сложно быть таким, какой ты есть, не обращая внимания на устоявшиеся правила, трактуемые невзрачным обществом. Если ты улыбался той выразительной улыбкой, способной озарить пасмурное небо и прогнать с него свинцовые тучи, то воздух, вбираемый в лёгкие с невинным детским восторгом, мог быть без предупреждения выбит теми, кто в душе желал, но не мог так же. Если ты безропотно радовался новому утру, теплое солнце которого через неплотно занавешенные шторы ласкало тощее недоедающее тело, обязательно должно было произойти что-то, заставляющее забиваться в тёмный угол и лить слезы не столько от обиды, сколько от густой печали и несправедливости. Несправедливости горькой, терзающей из стороны в сторону и мешающей обрести простое счастье, капли которого для малыша Тэхёна хватило бы на долгие и наполненные колючим одиночеством года, проведённые в маленьком персональном аду, плотно обволакивающем и не дающим и шанса на доброе, вечное и приятно-тёплое.

Оберегая и тепля в душе крупицы той катастрофически малой любви, подаренной в самом глубоком детстве, в том пласте прошлого, по которому тонким скользким слоем пока ещё не было размазано такое понятие, как неблагополучная семья, где пьющий отец бьёт сына и мать, Тэхён мечтал найти и занять маленькую уютную нишу. В которой будет если не тепло и спокойно, то хотя бы без вечных чувственных штормов, обрушивающихся ураганами и морем алкогольного перегара изо рта самого дорогого человека, вдохнувшего бесценную жизнь. Впрочем, в бесценности жизни Тэхён начал сомневаться в далёкие десять, получив первый перелом рёбер, будучи с исступлённым остервенением отброшенным в ближайшую стену за то непослушание, которого не было и в помине.

Счастливое детство, смотревшее на Тэхёна сквозь мутные окна бетонной клетки на седьмом этаже, притягательная высота которого влекла и обещала крылья, сжимало тяжело бьющееся сердце и взращивало ту дозу одиночества и ненависти к собственной личности, которой хватило бы на несколько десятков человек и ещё одного полностью счастливого и беззаботного. Будучи запертым, будучи брошенным близкими, мёртвыми ещё при жизни, Тэхён переламывал себя, калечил запястья зубами, вгрызался псом в те участки души, более всего невыносимо саднившие, и старался выдрать их с корнем, если уж такое понятие, как добро, было от него лишь ненужным и отталкиваемым сочувствием.

Выходя за пределы удушающего ада, сковывающего по рукам и ногам и не дающего отдалиться чуть дальше, чем достаточно для свободы желанной, но неизведанной и обещающей быть ещё больнее, Тэхён с тоской взирал на других и селил в их сердцах крупицы собственного одиночества. Одиночества, заставляющего отдаляться ещё дальше за угольно-чёрный обрыв, пролегающий через его душу и яркий мир, в котором все абоненты были недоступны и вне действия сети его добродетели.

Дни одиночества в ручье боли и непонимания текли мучительно медленно, откидывая на берега отторжения, презрения и пыли сочувствия, от которой хотелось кашлять кровью вперемешку со страхом оборвать бесценное, что на то и было без цены, потому что никому не нужное и гроша не стоящее.

Систематические побои, тоскливые дни в белой палате, пропахнувшей лекарствами и налётом избавления, что было настолько же недостижимо, как если тянуться рукой к звёздам в желании поймать за хвост ради единственного желания быть таким, как и все, счастливым, рождали в тэхёновой голове всё больше асоциальных мыслей. Мыслей, мало-помалу ответвляющих от основного пласта реальности, где и места не было чужой слабости, за которую грызли оголённые нервы безбожно и яростно.

И чем больше мыслей приходилось на один квадратный метр одиночества, из которого состоял весь Ким Тэхён, растущий неожиданно и вопреки всему красивым и статным юношей с голосом, обеспечивающим недешёвое будущее, тем сильнее хотелось вырваться, перегрызть прутья и выпорхнуть прочь, оставляя позади остовы догорающих в собственном аду если не близких, то давших нечто такое, за что и благодарить не стоит.

Как вопреки всему от кончиков мягких волос до кончиков тонких пальцев вилось естественное обаяние, неожиданно располагающее только лишь за приглушенное сияние, не до конца спрятанное в музыкальной шкатулке, полностью заполненной колючими травмами, а не балериной на подставке, так и обиды запирались глубоко внутри на тысячи прочнейших замков, на вскрытие которых понадобилось бы далеко не одна прочнейшая отмычка. Так и надежда прорывалась сквозь непроницаемое чёрное болото, разлившееся за берега собственной личности.

Мечта убежать и скрыться от прошлого постепенно обретала форму вместе с годами, которых становилось достаточно много для прорубания в неприступной двери бункера щель чуть шире, чем голова, полнящаяся бессмысленными на взгляд болезненно окружающих, которые если не били, то втаптывали в грязь собственных сомнений.

Сохранять веру в лучшее было мучительно. Обнимать и не отпускать добродетель, поселившуюся в ни в чём не повинном сердце, было больно. Глотать обиду, как цианид, из-за наивности и желания превращать руины в цветущие поля, было убийственно для хрупкой психики, подкормленной лишь картинками мимолётной радости и музыкой, текущей сквозь пальцы. Проникающей далеко в самое главное и селившейся там в попытке реализовать одно единственное, представляющееся ярким светом в конце тоннеля, заполненного океаном презрительных взглядов.

Не убить тело и голос, являющийся тонким канатом между «до» и «после», об алкоголь, лёгкие наркотики и толстый пласт сигаретного дыма, спасающего, но не вытягивающего, было настолько же горько, насколько таблетки обезболивающего горстями после очередного желания быть немного лучше и нести свет, остающийся закрытым жирным слоем серости, принимающей форму тех, кто питался чужой слабостью.

Перебороть себя, на животе выползти из рыхлой ямы, на дне которой остались все сожаления о неразделённой любви к миру, о привязанности к боли, ставшей родной и отрезвляющей, о людях, что так и не стали ближе, чем седьмой от первого, о искалеченном, но не убитом, что не стереть ни одним ластиком, было волнительно, прекрасно и настолько приторно отдающе дымкой желанного, что дурно становилось от приближающегося и долгожданного.

Уехать из холодной и пустой Альма-матер оказалось просто, стоило лишь Тэхёну до конца осознать и неожиданным ружьём, спусковой крючок которого хотелось поскорее нажать, направляя дуло на давших, но забравших, вылепить пугающие и отрезвляющие мысли.

Поступить в самый престижный университет Сеула оказалось практически задачей непосильной, но пощёчин не дающей. Прижиться среди потока чужих желаний, амбиций и счастья, струившегося запахом дорогого парфюма и блеском ухоженной кожи, оказалось намного легче, чем на первый взгляд представлялось. Вкус, обретённый самостоятельно, оказался неожиданно не находящим раздражающего отклика в насмешливых глазах, лезть в душу и осуждать не торопившихся.

Забыть о прошлом, приказать себе не вспоминать и прокладывать путь в далёкое будущее, оказалось внезапно достижимым. Уловить настроение, выламывать страх, боль и печаль, заменяя обжигающим теплом, оказалось приятно до дрожи в коленях. Улыбка, что раньше могла быть наказуема, стала ярче, чем далёкий свет звёзд. Одиночество, пробравшееся под кожу, закупорившее вены, щекотавшее нервы и оседающее солью в уголках глаз, со страшным шипением отступало прочь, когда в уже не серой, наполненной ярким отливом собственных тёмно-русых волос реальности Ким Тэхёна появился один единственный живой, стучавший в тонкие стенки изодранного сердца, зажав пластыри с героями аниме в губах, тянувшихся в приветственной улыбке.

Пройдя через семь кругов ада и не ожидая, что придётся опуститься намного глубже, в жизни израненного, но несломленного Тэхёна появился милый, как котёнок, крепкий, как скорлупа грецкого ореха, тёплый, как июльское солнце, понимающий, как современная Мария Магдалина человек, которого можно было назвать самым близким за все долгие двадцать лет, тянущихся сплошной параллелью, не пересекающейся с такими же, но не независимыми.

***

— Минхо! — отчаянный крик, словно возвещающий, что до разрыва каната остались считаные нити, растерзал прохладную атмосферу нового, но не желанного утра, пробравшегося в открытые окна пока ещё темного коридора студенческой общаги. Посреди которого замерли, словно два каменных, но начинающих крошиться изваяния, наполненных собственными переживаниями, льющими со всех краёв. — Что, чёрт возьми, с тобой происходит последний месяц? Я спрашиваю, ты не отвечаешь. Я подхожу, ты убегаешь. Я беспокоюсь, кусаю ногти, сидя в нашей когда-то тёплой обители, и жду тебя, но ты не приходишь. И после всего этого ты думаешь, что имеешь право меня отталкивать? Вот так просто, да? Блядская вселенная снова решила подкинуть мне проблем?

Парень, к которому были обращены все до последней согласной, повел напряжённой шеей и развернулся в сторону выхода, не желая выслушивать истерику некогда близкого, но теперь утерянного и далёкого.

— Тэхён, я бы предпочёл не обременять себя твоими истериками. Знаешь же, что я этого не люблю, — холодный тон, с которым одногруппник, а также сосед по общажной комнате Ким Тэхёна Сон Минхо выплюнул едкие, как самая крутая кислота, слова, болезненным эхом отдающиеся в ушах и вскрывающие давно запертое, заставил тэхёновы плечи мелко задрожать.

— Очевидное беспокойство ты называешь истериками? — сжимая кулаки, словно зажимая и размазывая внутри горечь, скрежетал низкий голос, выбивая сталь. — Ты совсем ебанулся, Сон Минхо? Совсем совесть потерял и чувство реальности утратил, да? Совсем забыл, что мы поклялись друг другу не оставлять, быть рядом, несмотря ни на что?

Атмосфера с приятно прохладной сменялась остро-обжигающей носоглотку, нагоняя влагу в бездну чернеющих от гнева глаз.

— Понимаешь ли, — оборачиваясь и насмешливо бросая в омут безразличия, отвечал нужный, но не принимающий, — вселенная вокруг тебя не вертится, Тэхён-а, а клятвы не всегда крепкие и неразрывные. Ты банально надоел мне, вот и все. Будь добр, засунь порядком осточертевшую добродетель в свою классную задницу и иди нахуй.

Если бы колкие слова Минхо были океаном, Тэхён бы захлебнулся. Если бы выражение лица с выплёскивающимся ядом из вмиг ставших чужими губ было хоть немного более сожалеющим, первый амбарный замок, погребающий под собой всё грязное, бывшее в его далёкой и кажущейся сном жизни, не упал вниз с пронизывающим сознание звуком, отворяя адские врата с приветственно скалящимся одиночеством.

— Что же ты, мать твою, несешь, а? Когда ты стал таким мудаком, Минхо? Когда ты стал таким же, как и все остальные? Когда ты успел подобрать ключ, нахуй рушащий нашу дружбу, что жила вот уже год и прожила бы намного дольше, не стань ты отдаляться от меня всё дальше? — отчаянье пропитывало горло, делая голос ломким, тихим и обиженным. Тэхён полушептал-полукричал, буравя пронзительным взглядом, выстраданным долгими годами без тепла и ласки, симпатичное лицо, то и дело хватаясь за синюю, как тэхёновы джинсы, отметину на шее, плохо скрытую воротом мягкого свитера, что Тэ подарил Минхо просто так, когда на улицы спустились колючие холода.

— Наивный мальчик с трудным прошлым, ты и правда думаешь, что можешь быть нужным хоть кому-то? — слова, словно пули, врезались в толстые крепления моста, выстроенного между ними трепетно, тепло и ласково, согревая губами. А теперь мост начал трещать и крениться, скрипеть и проседать вниз. Туда, где всё ещё зияла удушающе чёрная пропасть, отделяя единицу Ким Тэхёна от семи миллиардов прочих, а сейчас от одной и неповторимой, близкой и понимающей в особо дождливые ночи, когда хочется делить одно одеяло на двоих.

— И правда, — горько усмехнулся Тэхён, наблюдая за тем, как близкий снова отворачивается, страшась его глаз, и сокращая расстояние между ними до считанных сантиметров. — Такой, как я, не ровня такому, как ты, это очевидно. Но, Минхо, мы, блядь, ещё в первый месяц стёрли эти границы, а сейчас ты снова их возводишь, отворачиваясь спиной. Посмотри на меня, чёрт возьми!

Протянув руку к плечу, некогда бывшему надёжным, боясь обжечься или получить убийственный разряд тока в самое сердце, Тэхён резко рванул Минхо на себя, разворачивая на добрые девяносто и впечатывая в острую скулу всю свою злость, непонимание и липкую печаль, заложенную в один единственный удар.

Тот взгляд некогда всегда смеющихся, а теперь совершенно потерянных и пустых, заставил Тэ отчаянно закусить губу и попятиться назад, громко и по-детски всхлипывая.

— Доволен, Тэхён-а? — в голосе холодные волны, смывающие песок, в который рассыпается Тэхён медленно, методично, отслаивая крупинку за крупинкой, хватая дрожащими руками, но не задерживая. — Выпустил внутреннего демона? Потешил самолюбие? А теперь изволь наконец идти к чёрту и оставить меня в покое.

В собственные слова с трудом верилось, но не сказать было бы ещё больнее, чем выплюнуть. И сказать бы, что так нужно, что по-другому не получается, да только слабость гложет и обгладывает, встречаясь с такими непонимающими, не принимающими, наполненными глубокой печалью глазами. И смотреть больно, как почти родные наполняются солёной, что обожгла бы пальцы, попробуй утереть, влагой. И сердце разрывается от тех пяти шагов, сделанных Тэхёном, страшась пустоты в чужих, но достаточно родных чтобы снова зарыдать, чёрных очах.

— Не верю, — всё ещё пятясь назад, комкая в руках манжету белоснежной, но теперь уже опороченной алой, разъедающей, словно ржавчина, кровью любимой рубашки, выбранной вместе, весело шатаясь по мириадам торговых центров. — Не верю в холод твоих глаз, Минхо. Не хочу верить.

Та боль от пульсирующей губы просто ничто в сравнении с видимой Минхо в глубине тэхёновых глаз. Тот металлический привкус теряется в сравнении с тем солёным, текущим вниз по бледным, но обычно всегда с тёпло-песочным отливом щекам, к которым хочется прикоснуться подушечками пальцев и сцеловать прозрачные капли. Разочарование, струящееся вокруг, впитывается в поры и разливается внутри, заставляя сожалеть о сделанном, но назад ничего не вернуть. Не вернуть поруганную честь, грязные деньги, сальные взгляды и холод матрасов в тесных номерах любовных отелей. Не вернуть, но постараться сгладить углы, выплыть и дышать так, как никогда, попытаться стоит.

— Придётся поверить, Тэхён-а, — с большими усилиями даётся лёд, норовя сорваться на пронзительную печаль, но отступать нельзя. Впутывать нельзя.

Развернувшись и утерев кровь с губы разбитой тем, кого хочется сейчас обнимать, прижимать к груди и гладить по безумно мягким, густым и гладким волосам, пахнущим нотками скорбной осени, Минхо с трудом подался вперёд и поспешил удалиться прочь, оставляя позади маленького и беззащитного котёнка, каковым сейчас является его, пожалуй, единственный за всю жизнь близкий, чем возможно, Ким Тэхён.

— Сон, мать твою, Минхо, не смей уходить! — кричит на грани с истерикой и захлёбывается горьким, солёными и горячими, оседающими на губах.

Однако он ушёл. Ушёл и даже не оглянулся. А если бы оглянулся, Тэхён кинулся бы ему на шею, сцепил всеми конечностями и не упустил то дорогое, что с трудом искал, но с такой тяжёлой лёгкостью отпустил. И то с трудом забытое, то всепоглощающее и тёмное, как самая чернильная тьма, не рвалось бы сейчас изнутри, срывая один замок за другим. И чувства покинутости, ненужности, отчуждённости и неправильности не грызли бы последние спасительные шпингалеты, припасённые на крайний случай. И цепочки бы не рвались с протяжным скрежетом, выпуская страшных тварей из детства, что поселили близкие, но далёкие.

«Привет, маленький инопланетянин, — садистски тянет один из внутренних монстров, что кличут „одиночеством", — ты снова и безнадёжно один, а это значит, что пришло время поиграть и растерзать тебя вновь».

— Заткнись, заткнись, заткнись! — кричит Тэхён, сжимая кулаки, впиваясь аккуратными ногтями в нежную кожу ладоней, душа слёзы и крики отчаяния, рвущиеся со дна забытой, но снова вырытой бездны. — Ничего не хочу слышать от тебя, паршивая сука. Ещё не всё кончено, ещё, блядь, не до конца потеряно. Так что залепи дуло и свали обратно в ту зловонную клоаку, из которой выползла, хладная тварь.

«Кричи громче, срывай голос, но ничего не изменишь, малыш. Тебя снова предали, снова бросили, снова сказали, что ты никому не нужен, снова растоптали и унизили обжигающей Антарктидой в глазах того ублюдка, названного другом. Прозаично, не правда ли? Все, все бросают тебя, потому что ты мерзкий, потому что ты сын отбросов общества, срывающих на тебе свою злость», — тварь насмехается, рыщет внутри в поисках других чувств, расталкивает, будит, собирает новую армию, готовую растерзать, загнать в угол и снова припомнить клетку собственного ада, создавая если не аналогичную, то намного темнее.

— Да иди ты нахуй! — вырывается из горла обжигающе, истерически, и Тэхён, чтобы иметь над собой хоть какое-нибудь обладание, чтобы снова не броситься в пучину самобичевания и утонуть в ней без права на спасение, размахивается и что есть мочи выносит стекло в окне поблизости. Боль в правом кулаке взрывается вулканом, заставляет закусить губу до металлического; слёзы брызжут с новой силой, щиплют губы; тварь, зовущая себя «одиночеством», скулит и забивается в угол. Побеждённая, разгромленная. — Я же сказал, что не всё ещё потеряно. Слышишь? Конечно слышишь, ведь ты — это я.

Общажный коридор оживает; двери комнат выплёвывают прочих студентов, не заставших самого главного, но определённо недовольных звоном разбитого стекла, пару секунд назад осыпавшегося на мокрый университетский асфальт. Тэхён понимает, что если сейчас не унесёт ноги подальше, имеет явственные шансы вылететь, и плакала его светлая карьера, маячившая где-то на рассветном горизонте.

Усмирив внутренних чудовищ, вдохнув поглубже хоть вдыхать и не хотелось, а умереть тут же, рассыпаться, как стекло внизу: на тысячи осколков, что не собрать, утерев слёзы и зажав кровоточащую рану, Тэхён срывается с места и бежит в сторону комнаты. Потому что верит, что ничего ещё не потеряно и всё можно спасти. Иногда Тэ считает, что если бы не оптимизм, привитый из-за боязни кануть в лету, как объект издевательств, он бы давно и не существовал вовсе.

Вбежав в комнату, целый год хранившую дорогие сердцу воспоминания, а теперь тысячей раскалённых игл впиваясь по всему телу, а самое больное — под ногти, Тэ спешит к ванной, хватает с тумбочки давно забытое, но иногда так нужное обезболивающее, закидывает в рот горькую горсть, запивает из-под крана, облизывает саднящие губы, на которых ещё ощущались столь давние прикосновения чужих, и с шипением моет руки. Вода окрашивается алым, пальцы мелко подрагивают, а ком в горле, что застрял пару минут назад, не проглатывается.

Тэхён смотрит в зеркало, а на него смотрит чудовище. Чудовище одинокое, воющее загробно и в цепи закованное, грызущее их с отвратительным лязгающим звуком, пробирающим до костей. Дыхание перехватывает, истерика накатывает снежным комом, но он держится. Сжимает зубы до скрежета и думает, что всё не так уж и плохо. Думает, что сценарий, написанный для него кем-то свыше, просто не может быть таким удручающим. Настрадавшись в прошлом, страдать в будущем не хочется — лучше сразу в петлю.

Закончив обрабатывать рану, Тэ судорожно поскрёб в затылке, мысленно складывая дважды два, сегодня почему-то дающее пять, а не привычные четыре. Если Минхо уходил утром, с явным желанием пропустить парочку пар, за что пинков от старосты огребал и извинялся, знаменовало это лишь одно — срочное дело, не требующее отлагательства.

Будучи парнем смышлёным и в каком-то смысле цепким, как репей, Тэхён не побрезговал зарегистрировать на телефон друга аккаунт, благодаря которому можно было узнать местоположение того по GPS. Случилось это аккурат в тот момент, когда Минхо начал отдаляться, с каждым днём уделяя Тэ времени меньше, чем всегда, а ещё мрачнея больше, чем положено.

Минхо был чем-то подавлен, и это было заметно за версту, хоть сам парень открещивался и натянуто улыбался. А Тэхён знал, чего стоила такая улыбка, оттого мысленно злился и закипал, ведь никогда до этого друг не врал так безбожно, скидывая проблемы на завалы в учёбе.

Что-то было не так, и Тэ это чувствовал если не шестым чувством, то разорванным в клочья сердцем, собранным вместе, бережно перекраивая, чтобы похоже было. Ломило, тянуло, выло зверем, но Минхо проблемами не делился, а лишь куда-то пропадал время от времени. Пропадал по ночам, а наутро возвращался морально разбитый, уставший, с синими отметинами на теле и запахом чужого парфюма.

Тэхён догадывался, но верить не спешил, ведь Сон Минхо был не из тех людей, могущих опуститься настолько, чтобы заниматься тем грязным и отвратительным, о чём Тэ думал с жутким отвращением, отплёвываясь от этой мысли, как от самого худшего.

Нежность и понимание, даримое Минхо, испарилось в одночасье, оттого Тэ начал чувствовать себя одиноким ещё раньше, но прежде чем отдаваться на самосожжение, хотел разобраться с ситуацией, чтобы почём зря не волноваться. Что бы там не говорили, а Тэхён любил Минхо. Как именно — загадка, но как-то точно. И вид уставшего, потерянного и холодного ни то друга, ни то кандидата в любовники, заставлял сердце кровью обливаться.

— Почему я не имею права жить так же, как и все остальные? — сокрушался Тэхён, схватив телефон и плюхнувшись на кровать соседа, хранившую его сладкий и где-то в отголосках сотни чужих, отпечатанных с пепельных волос, покрашенных самим Тэ, запах.

«Потому что, парень, ты неудачник. Неудачник, которого чуть собственный отец не изнасиловал», — вещал внутренний монстр, позвякивая цепями — тем единственным, что ещё сдерживало, но могло в любой момент истлеть и заставить захлебнуться в отчаянии.

— Люди не выбирают, где им рождаться и каких родителей получать, — отвечал в потолок, криво улыбаясь.

Если бы кто-нибудь увидел его со стороны, точно признал невменяемым, ведь его собеседник лишь в голове. Впрочем, раньше, пока он ещё забивался в угол тёмной комнатки в Тэгу, откуда успешно бежал, сжигая мосты, голос в голове был родным и неотделимым. Единственным собеседником, скрашивающим душное одиночество. И сейчас привычный голос, забытый за последний год и задвинутый далеко на задворки сознания, проснулся и гнул привычный уничижающий диалог.

«Тут ты не прав, пришелец*. Тот, кто заправляет всем свыше, специально бросил тебя на растерзание шакалам. У Бога чёрный юмор. Знаешь же, если даёт одно, то забирает другое. Тебе дали внешность, что сводит с ума, и голос, что возбуждает воображение, поэтому и страдаешь сейчас, обречённый на самое худшее. Будь ты уродцем, вокруг которого друзья стайками вьются, проблем бы и не было. А тут получи и распишись. И, между прочим, по заслугам, потому что мог стать убийцей. Помнишь же своё постыдное прошлое?» — откровенно издевался голос, надавливая на самое больное, сковыривая давно зажившие болячки.

— Заткнись, ради всего святого, — пытался держать себя в руках Тэ, пристально наблюдая за зелёным кружком на экране, в данный момент отражающимся на электронной карте Сеула. Здание, на котором замер маркер, именовалось «Бантан Групп» и располагалось не так далеко от общаги.

Слова эти не несли для Тэхёна никакой смысловой нагрузки, потому он лишь хмыкал неодобрительно, набирая в поисковике заветное название.

Гугл пояснял: «Бантан Групп» — крупная южнокорейская брокерская компания, поднявшаяся из самых низов в рекордно короткие сроки. Далее текст был наполнен бессмысленной информацией, совершенно Тэхёна не интересующей. Торопливо пролистав статью вниз, Тэ наткнулся на пару слов, кольнувших в сердце очевидным беспокойством: «и хоть известно, что «Бантан Групп» законная брокерская организация, вокруг которой вертятся баснословные деньги, не стоит забывать о мафиозных группировках, принимающих непосредственное участие в жизни компании».

— Мафия?! — воскликнул Тэ, буравя текст взглядом. — Чего это Минхо понадобилось в этом смрадном обиталище?

«Очевидно, что он торгует там задницей, — едко вещал внутренний зверь. — Продаёт, словно акции, а они на этом денежки сшибают».

Кликнув на попутную новость по «Бантан Групп», извещающую, что совсем скоро вся власть перейдёт в руки юного, но перспективного наследника одного из крупных мафиозных кланов, Мин Юнги, насмешливо с фотографии взиравшего на Тэхёна из-под густой шапки светло-изумрудных волос, изумительно сочетающихся с бледно-пломбирной кожей, Тэ тяжело вздохнул и припомнил, что где-то уже видел сего богатого ублюдка.

— Лучше тебе замолчать по-хорошему, — злился, облизывая губы. — Быть не может, чтобы мой Минхо занимался чем-то подобным.

«Ну конечно, — усмехался голос, — а засосы у него сами по себе появляются. Да и воняет от него другими мужиками просто так. Тебе стоит раздвинуть ему ноги и повнимательнее разглядеть дырку, что, возможно, уже глубже Марианской впадины».

Терпеть насмехающегося монстра не было ни сил, ни желания. Отбросив телефон и надавив на всё ещё кровоточащую рану, тихо взвыв, Тэ освободился от издевающегося гнёта старыми методами.

Возможно, где-то в глубине души он и догадывался, но верить не собирался. Никак иначе, ведь по-другому будет больно, солоно и липко от собственной крови, текущей из запястий определённо вдоль, а не поперёк. Терять Минхо хуже, чем умереть.

Время тянулось так же тягуче, как нарастало беспокойство. Приведя себя в порядок, накинув чистые шмотки и нацепив дежурную квадратную улыбку во все тридцать два, так полюбившуюся окружающим, но не сближающимся, Тэхён поплёлся на лекцию, чтобы хоть чем-то занять мозг и заглушить пищащий красный баннер, мелькающий перед глазами, как самое страшное предупреждение.

Жизнь Тэ в университете искусств разнообразием не блистала, но не могла не радовать. Музыкальный факультет, где Тэхён обучался на департаменте вокальной музыки, поголовно состоял из мнительных, но забавных, подколки от которых, на удивление, близко к сердцу не принимались. Да и как тут принимать зависть, когда являешься чуть ли не самым перспективным студентом с волшебными как низким, так и высоким, заставляющим преподавателей заслушиваться. И было с чего, ведь помимо голоса вкладывались эмоции, за край лившие, желая быть отпущенными.

Женское внимание струилось густым и смрадным потоком, пошлыми и мерзостными желаниями, поэтому Тэ девушек за километр обходил. Тот факт, что покупались они на одну лишь внешность если не топовой модели, то айдола, которым он может стать в обозримом будущем, передёргивал и заставлял ещё больше разочаровываться в человечестве, привыкшем лишь потреблять, не разбираясь в составе. Если бы все эти воздыхающие узнали, что творится в тэхёновой голове и каким трудом ему даются милые улыбки и смешные рожицы, их бы холодный пот прошиб от ледяного океана чужих эмоций.

Пары тянулись мучительно долго; маркер с здания «Бантан Групп» никуда не двигался; день сменялся вечером, а беспокойство и страх лишь нарастали, заставляя внутренний голос так называемого «одиночества» звучать в голове с периодичностью в пару минут. То, как на тэхёновых нервах бренчали и рвали в клочья, раздражало хозяина до скрежета зубовного, а ещё хуже до солёной влаги в уголках глаз и пощипывания в носу.

Хоть Тэхён и приобрёл силу воли, статное и подтянутое тело, острые, будоражащие воображение скулы и выразительные глаза, взгляд которых если не прожигал, то явно не оставлял равнодушным, в душе он оставался всё точно таким же десятилетним ребёнком со сломанными рёбрами, жавшимся во всевозможные углы в попытке спрятаться от жестокого мира и расправиться с одиночеством. Острая реакция, подрывавшая динамит отчаянья из-за отсутствия и отдаления Минхо, подгрызала внутренние плотины. Ещё один день, и от самообладания Тэхёна и камня на камне не останется.

— Я поймаю его с поличным, — шептал под нос, горя праведным гневом. — Поймаю и заставлю всё объяснить, а потом крепко обниму. Да, всё так и будет.

«Посмотрим», — со стальным смехом отзывался внутренний зверь, демон, монстр, чудовище, одиночество — называйте как хотите.