Parallel curve

Несмотря на очевидную сладость, болезненными инъекциями загнанную под кожу, Мин Юнги считал себя куском красивого, аппетитного, воздушного, но вопреки всему солёного пирога, при одном попадании в рот раскрывающегося острыми лезвиями, врезающимися в нёбо и проскальзывающими в лёгкие.

Такое прекрасное, но смертельное оружие было спроектировано по наставлению и непосредственному участию безжалостного отца, не имевшего снисхождения и любви даже к собственному сыну, которого умело использовал в кровавых игрищах, ни разу не похвалив или же банально посочувствовав расхлябанному после «заданий» виду.

Собственный маленький и приторный ад для Юнги разверзнул врата в подростковом возрасте, когда в тонких чертах наследника крупнейшего мафиозного клана начало прорезаться несравнимое ни с чем женское обаяние, заставляющее ловить на себе восхищённые взгляды и слышать томные вздохи. Слишком узкие плечи, округлые бёдра, аппетитные ноги, тонкая талия, пухлые губы, пломбирная кожа — всё это натолкнуло отца на восхитительную идею, разом решающую все наклёвывающиеся проблемы.

Врождённый чёрный сменили на дерзкий яркий блонд, но эксперименты по цвету на этом не прекратились. Светящиеся от подростковых мечт глаза с пушистыми ресницами подвели чёрным и наложили медные тени, делая из мальчишки Мин Юнги сладкую девочку, сводящую с ума одним лишь мимолётным взглядом. Пухлые розоватые губы опорочили влажным блеском, выглядящим излишне пошло, но не отторгающе, а лишь заставляя задерживать взгляд и облизываться, мечтая ощутить эти губки на различных частях своего тела. Чрезмерно бледную кожу выбелили ещё сильнее, и Юнги стал похож на хрупкую фарфоровую куклу, смастеренную самыми заботливыми на свете руками, хозяин которых, на самом деле, мечтал лишь о денежной выгоде.

Приставки с играми, счастливые гулянки с друзьями, комиксы и прочие подростковые занятия насильственно отобрали, вложив в тонкие бледные руки увесистый Desert Eagle Mark XIX, управляться с которым было мучительно из-за сильной отдачи, при неумелом обращении способной обратиться разбитым лицом. Наставления о том, как стать настоящим мужчиной, заменили уроками обольщения, после которых перед изящными ногами Юнги мужчины должны были штабелями падать и, ожидаемо, падали, разбивая лбы.

Дело, для которого отец готовил Юнги так трепетно, наблюдая за каждыми изменением и довольно хмыкая, напрочь сломало в нежном подростке веру в близких людей, на поверку оказавшихся самыми ядовитыми змеями, запустившими под кожу разрушительный яд, заполняющий клетки медленно, убивающий мучительно долго и без права на противоядие. То, чем приходилось заниматься Юнги не по собственной воле, поселило в его сердце презрение и отвращение не то к собственной потерянной личности, не то ко всем остальным в целом, делая из некогда доброго и отзывчивого, так любившего дарить улыбки и искренне смеяться, холодного, жестокого и стервозного, что умело пряталось за слащавой ухмылкой и лисьим взглядом.

Нечистый на руку партнёр отца, к которому без права отказа бросили размалёванного и разодетого, как распоследняя блядь, высахаренного Юнги, коему впоследствии дали вполне оправдывающее липкое прозвище «Шуга», набросился на мальчишку, как ураган, сминая в холодных руках и разъедая сальными взглядами. Честь, упорхнувшая от Юнги так же болезненно, как и счастливое прошлое, прихватив с собой достоинство, стоила скользкому компаньону зияющей дырой в черепе после самого лучшего и последнего в жизни секса, а также разбалтывания частной информации.

Так и началась переходящая из уст в уста в преступном мире история становления самого пленительного партнёра на ночь, что приходил нежданно-негаданно, очаровывая до безумия, а уходил с кровавыми подтёками на пломбирной коже, ядовито ухмыляясь и облизывая холодный ствол увесистого, но чертовски стильного Desert Eagle, полностью отображающего всю натуру нового Мин Юнги: восхитительно, но до одури опасно.

Сказать, что Юнги морально не умирал после каждой ночи чужих холодных рук, мокрых губ, алых засосов и горячих членов, от которых воротило — не сказать ничего. Всё то светлое и непорочное, некогда теплившееся в душе шестнадцатилетнего мальчишки, выгорело полностью, а на дымящихся остовах плясали ехидно ухмыляющиеся черти, колющие вилами и заставляющие быть настолько себе отвратительнее, насколько вообще возможно. Внутренние демоны, заполонившие нежное нутро до краёв, сделали из Юнги безжалостного монстра, на первый взгляд казавшегося ангелом во плоти, способным принести райское удовольствие, а через секунду дьяволом, отправляющим в ад.

К счастью, нечистые на руку перевелись быстро, а может быть, испугались и забились по углам, жалобно поскуливая. Юнги больше не нужно было подставлять собственную задницу ради благополучия отца, которому перечить было смерти подобно, но случилось так, что больше ничего он и не умел. Кроме, пожалуй, виртуозно выносить мозги и не морщиться, что являлось визитной карточкой, но пока было без надобности, поэтому отец решил создать для сына такую атмосферу, в которой потерянному Юнги было бы наиболее комфортно. Этой атмосферой стал ночной стриптиз-клуб Velvet Caramel, в котором помимо стриптиза, разумеется, предоставлялись и услуги иного толка, надёжно защищённые родной мафией и продажной полицией.

— Вы мне сейчас хотите сказать, грязные ублюдки, что вот так вот просто потеряли истерящего мальчишку, еле ноги за собой волочившего? — сквозь зубы скрежетал Юнги, силясь разглядеть своё отражение в луже крови, разбавленной колючим дождём. То, что он там увидел, вызвало непрошеные мурашки и холодный пот по спине, заставив остервенело топнуть по луже, марая дорогое пальто грязными брызгами.

— Он просто исчез, — оправдывался охранник, имени которого Шуга не знал и знать не хотел, ибо совершенно бессмысленная информация. — Мы бежали по следу, но он испарился.

— Мозги твои испарились, бесполезное животное, — и даже то, как Юнги злился, не вызывало отторжения, а заставляло умиляться и хвататься за сердце от передозировки милоты.

— Прошу прощения, — склонив голову, пытался остаться в живых охранник, до дрожи в коленях наслышанный о жестокости молодого господина, что вот сейчас мог быть благосклонен, а через секунду вытирать твою кровь с очаровательного лица.

Пройдя вдоль по подворотне к своему охуенно дорогому чёрному Aston Martin One-77, заслуженному собственной задницей и пухлыми губами, но совершенно не вызывающему гордости, Юнги выудил из кармана пальто пачку ментоловых тонких и требовательно потряс сигаретой перед скорбным лицом охранника. Добившись яркого — как и сам Юнги — огонька, прикурил, тяжело выдохнул отвратительный дым и разозлился снова, пиная мыском чёрных кед спортивную покрышку.

— Уроды, мать вашу, — хрипло, но без ожидаемой истерики, — ничего самостоятельно сделать не можете. Вечно вашу работу на плечи других перекладывать приходится. Если вы настолько бесполезны, какого чёрта до сих пор небо коптите, шатаясь за мной? Отец неразборчив в персонале?

Охранник, стоящий рядом, на пару секунд стушевался, разглядывая собственные ботинки. И хоть он был в меру отважным, способным броситься на амбразуру ради хозяина, выносить сладко-ядовитого взгляда Юнги не мог, опасаясь за собственные нервные клетки. Стыдно признаваться, но весь дом клана Юнги неровно дышал к нему, мечтая заполучить в свою постель. Прецеденты были, только заканчивались печально и вышибленными мозгами по стенам. Шуга крайне злобно реагировал на попытки овладеть им, искренне считая, что теперь получать и властвовать пришла его законная очередь.

— Мы его поймаем, — подавленно отвечал кто-то за спиной. — Можете на нас положиться.

Подобные бредни Шуга выносить не мог совершенно, потому что знал доподлинно: положиться в этом грязном мире, где расположения можно добиться лишь заоблачным количеством кровавых денег в кармане, можно только на себя и никого другого. Криво улыбнувшись, не желая тратить время на бесполезных людей, по-хорошему вынуждающих убрать их здесь и сейчас, Юнги глубоко затянулся, ощущая приятную расслабленность, срочно необходимую дополнить алкоголем, наркотиками и грязным сексом. Докурив и затушив окурок о рядом стоящего, даже не поморщившегося, Шуга забрался в кожаный кремовый салон суперкара, завёл ласкающий уши приятным мурлыканьем мотор и рванул с места в свою тёмную обитель, где мог получить всё и сразу.

Ночные огни сливались в сплошной поток рвоты после долгой вечеринки; мотор под капотом ревел, но далеко не на пределах собственных возможностей: в городе выжимать из малышки все соки было бы самоубийством; дорогая кожа водительского кресла приятно ласкала задницу, а тонкие пальцы в дорогих кольцах, выдающих принадлежность, бережно обнимали рулевое колесо.

Юнги нравилась мимолётная свобода, которую он мог получать, несясь по ночным улицам и полностью наплевав на всевозможные правила и лишения, выпавшие на долю всех остальных вне его неприкосновенного статуса. Атмосфера вседозволенности жгла грудь и просила чего-то большего, грандиозного, что остальным и не снилось. И раз уж Юнги прошёл через врата похоти, разврата и густой крови, боявшейся липнуть к белоснежной коже и разливающейся перед его ногами океанами, он мог желать и получать абсолютно всё, даже если это было довольно проблематично и в какой-то степени болезненно. Своеобразная извращённая любовь отца к его чаду, из которого он вылепил самого настоящего демона-искусителя, не имела денежных границ: Юнги, как и хотел, получал всё.

И только то, что он не мог заполучить в свои руки души двух парней, в его затуманенной от скорости голове сливающихся в один манящий образ, смеющийся над ним звонко, как над последним нищим идиотом, заставляло Юнги считать себя абсолютно ничего не имущим. Зачем брендовые шмотки на в меру подкачанном теле, часы на бледном запястье, каким бы и сам президент позавидовал, и крутая тачка, на которую слюни на ночных стритрейсерских заездах пускали, если он не может овладеть задницами тех излишне сексуальных ублюдков, вертящих от него носы, открещиваясь, как от скверны, и считающих избалованным капризным ребёнком?

— Да плевать, — пытался расслабиться Юнги, набирая захватывающую дух скорость. — Подумаю об этом завтра, а сегодня стоит оторваться по полной.

До места назначения, а именно собственного процветающего клуба Velvet Caramel, куда отлично бы вписался некий Ким Тэхён со своей нежной кожей цвета крем-брюле — так думал сам Юнги, прожигая взглядом неоновое название, — Шуга добрался на скорости под двести в час, проскакивая на красный и ничуть не заботясь о последствиях, ибо за него разберутся и объяснений не спросят.

Внутри клуб выглядел намного презентабельнее, чем снаружи: ядовито-красный бархат, оправдывающий название, яркий свет софитов на сцену с блестящим пилоном и приглушённый в уютный зал, заставленный мягкими креслами и стеклянными столиками, каждый из которых спокойно выдерживал крепкие глянцевые задницы персонала, самый лучший алкоголь из-за барной стойки красного дерева, льющийся с упругих грудей в похотливые рты клиентов, громкая музыка, заставляющая забывать обо всём, возбуждающие желание запахи, струящиеся с ароматических свечей, и самые лучшие мальчики и девочки, пышущие жаром, молодостью и красотой — атмосфера качественно развратная.

— Юнги! — радостный восклик на грани наркотического опьянения врезался в слух и заставил отшатнуться от излишне резвого мальчишки с огненно-рыжими волосами, даже на фоне красного бархата выглядящими более соблазнительно, заставляя вплетать пальцы. — Добро пожаловать домой, хён.

Молодой паренёк, что стремительно кинулся на шею Юнги и чуть не удушил в липких от душистого масла объятьях, пылал неслыханным оптимизмом и детским счастьем от встречи, даже несмотря на то, как сам Юнги с ним всегда обращался. А обращался с ним Шуга, мягко говоря, как с дерьмом, в которое вляпался по дороге в аптеку за средством от мигрени. Потому-то Пак Чимин и не поморщился, желая отстраниться, когда изящные пальцы через короткие джинсовые шорты впились в ягодицы до синяков, а белые зубы больно укусили за нижнюю губу в садистском поцелуе, пускающем кровь и чужой язык чуть ли не в горло, но сводящим с катушек жаром и развязностью.

— Как дела в моей обители разврата, Чимин-ни? — благосклонно поинтересовался Шуга, отрываясь от Чимина и скидывая пальто в чужие тонкие руки, на запястьях которых ещё синели следы недавней безумной ночи.

— У Хосок-хёна сегодня аншлаг, — излишне радостно вещал мальчик-цветочек, перекрикивая басы и облизывая до неприличия пухлые и умелые губы, периодически вытворяющие с членом Юнги нечто невообразимое. — Через пять минут номер. Как видишь, зал полный, пышущий энтузиазмом и желанием оставить денежек побольше.

Оставшись в белоснежной рубашке навыпуск, дополненной тонким чёрным галстуком, делающим из двадцатиоднолетнего Юнги буквально мелкого пацана, забредшего в стриптиз-клуб по ошибке, Шуга приобнял за талию Пака и прошествовал вглубь зала к сияющей сцене. Не смутившись, ловил на себе сальные взгляды и устроил желанную всеми задницу на мягком кресле, усаживая на колени развесёлого от белой дорожки Чимина, пахнущего ванильными сливками и чашкой утреннего кофе, опрокинутого на него самим Юнги.

Чимин безропотно жался к Юнги, запуская пальцы в дымчато-розовые мягкие волосы, обдавая фарфоровую кожу обжигающим дыханием и вызывая стойкое желание взять просящего ласки котёнка прямо тут, на глазах у полного зала под пронзительный свист и одобряющее улюлюканье. Однако у Шуги были немного другие планы, заканчивающиеся комнатой для VIP-персон и маленькой содомией, согревающей прожжённую душу, утоляющей болезненное желание. Размениваться на нежности, учитывая сегодняшнюю промашку, селящую внутри семена злобы, желания не было.

— Убери от меня свои блядские руки, — выдохнул ядовито в чиминово ухо, до вскрика сжимая тонкое запястье. — Меня воротит от твоей шлюховатой натуры, Пак Чимин.

Однако от шлюховатой натуры Чимина, вызванной спасительной дозой, чтобы не распасться на атомы от стыда, воротило не только Юнги, но и самого Пака, всего каких-то несколько месяцев назад бывшего обычным смазливым пареньком. Он и помыслить не мог, что придётся искупать собственным телом мнимые грехи, будучи застигнутым на месте непростительного, по мнению Юнги, преступления, громко зовущегося изменой. А звалось оно так совершенно глупо и безосновательно, потому как Чимин даже не успел совершить главного, за что его не свершившийся грешок можно было окрестить данным сухим словом.

Взыгравшую гордость и чувство собственного достоинства пришлось засунуть в крепкую задницу, как и противные члены клиентов, на которых пальцем указывал Шуга, не желая выслушивать оправдания, а желая унизить и размазать по другим, упиваясь чужими страданиями. Будь иначе, Чимина нашли бы с зияющей дырой в черепе, а он этого категорически не хотел, посчитав жестокость Юнги лучшим сценарием. Пак полагал, что со временем Юнги остынет, перебесится и забудет обо всём, как о случайной ошибке, но зачастую подобные мысли выбивались нежным кулаком или пинком под рёбра за просто так, после успокаивая. Ну или за ядовитое на грани истерики «почему ты, мать твою, смог, а у меня не вышло?». И Чимину бы до зуда в губах хотелось ответить, да вот только правдивые слова, связывающие реальностью, что не всё в мире покупается только лишь деньгами, вызвали бы у Шуги новую волну буйства, терзающего до огромных синяков на ладном теле и боли в пояснице.

Время от времени накрывало, и Чимин слёзно проклинал тот поделивший его жизнь на «до» и «после» роковой день, в который встретил сладкого и ослепившего желанием Юнги в одном из ночных клубов Сеула, где в особо тоскливые и одинокие ночи цеплял распутных девиц, клюющих на внешность и шмотки со вкусом. Но иногда Пак был заоблачно счастлив, целуя медовые губы и отдаваясь во власть чужих тёплых рук, ласкавших неожиданно нежно, не причинявших боли и обращавшихся как с самым дорогим, что только можно представить.

Ещё Чимин до побелевших костяшек иногда люто ненавидел того преступно красивого парня, которого посмел затащить в тесную туалетную кабинку клуба в наркотическом угаре, а взвинченный Юнги, словно обманутая жёнушка, устроил Паку разнос и возвёл невинную оплошность в ранг грехов, заставив отрабатывать потраченные на него нервные клетки. Никто, как говорил Шуга, приставив холодное дуло ко взмокшему виску, не смеет трогать ему принадлежащее, даже если он того ещё и не получил вовсе.

После того случая Юнги обращался с Чимином из рук вон отвратительно, мешая с грязью с каждым днём всё больше и больше, втаптывая всё дальше и дальше, упиваясь его наивным желанием вернуть прошлое расположение. И рыжему парню, который раньше был жгучим брюнетом, но с лёгкого желания стал светиться, как солнце, приходилось исполнять каждый приказ, навесив на собственную личность огромный замок и выстрадав новую, что терпела и не возмущалась, прогибалась и ловила с этого удовольствие, блядски постанывая.

И даже несмотря на то, что с ним обходились как с последней блядью и вещью, Чимин уже не представлял своей жизни без Шуги и не знал, ненавидит ли он Юнги или всё-таки где-то в глубине души боготворит за те отголоски простого характера, не испорченного деньгами и властью, пробивающегося тёплыми лучами сквозь личину крашеной стервы, почувствовавшей тотальную вседозволенность. Да и те редкие волнующие отрезки жизни, в которых Юнги брал Чимина с собой на задание от отца за компанию, не желая подставляться, когда нужно было максимально тихо убрать какую-нибудь зажравшуюся мразь одним точным хедшотом после исповедания, возбуждали парня настолько, что он готов был отдаться Юнги там же, пропитываясь холодом его лисьих глаз и чужой кровью.

В общем и целом Пак Чимина можно было назвать извращённым мазохистом, который в одно время и не против до зуда в паху, а в другое рыдает истерически, забившись в холодный угол. И знать бы, всегда был таким или же стал из-за некого мафиозного выродка, что приручил и не отпускает, что пинает и гладит, что тянет и отталкивает, как сейчас.

— Как скажешь, — отстраняется Чимин не без сожаления и скатывается на пол, покрытый красным ковролином, удобно усаживаясь у ног в джинсах цвета ванили, положив голову на уютные колени.

И хоть это жутко давит на достоинство и размазывает по льду в чужом голосе, но награждается рваными поглаживаниями по мягким волосам. Чимин обдолбан и в каком-то смысле счастлив только находиться рядом, поэтому сидит смиренно и слушает, как Юнги рассказывает о сегодняшнем курьёзе.

— Помнишь Минхо? — спрашивает, стягивая рыжие волосы, а Чимин, привыкший к боли, возбуждается. — Тот смазливый дружок Ким Тэхёна, которого я взял только из-за желания обладать чем-то, чем обладал этот до охуения прекрасный ублюдок, заставив работать на себя и запугав до усрачки тем, что иначе размажу Тэхёна по стенке. И согласился ведь, и работал, не жалуясь, а я сцеловывал с его губ чужой вкус, и этого пока было достаточно. Завидная жертвенность, да? Не думаю, что смог бы ради кого-нибудь так же, — присвистнул Шуга, подзывая смазливую официантку и выхватывая из её рук бокал с карамельной жидкостью, жадно отпивая и морщась. — Так вот, пришлось убрать его раньше времени, не закончив план. Он вздумал угрожать мне, представляешь? Сказал, мол, спиздил видео наших посиделок и собирается закинуть в СМИ. А этого, как ты понимаешь, никак нельзя допустить, иначе отец меня на лоскуты разорвёт и продаст, как сувенир.

Чимин только подивился тем спокойным хрипловатым тоном, которым Юнги рассказывал об очередном использованном трупе за своей спиной, из-за которой убиенные вырастали кровавой горой мяса до синих небес. И представлял, подрагивая, как Шуга на вершину забирается и надменно восседает, сложив ногу на ногу и облизывая гладкий ствол увесистого пистолета, насмешливо взирая вниз.

— И он правда стащил запись? — сладко поинтересовался Чимин, сдерживая возбуждение, краем сознания опасаясь за собственную репутацию, за пределами этой дыры являющуюся кристально чистой, как первый снег в декабре.

— Да хуй его знает, — внезапно рассмеялся Юнги, наклоняясь и чмокая Пака в макушку. — Завтра проверю. Сегодня этой мутью заниматься не хочется. Сегодня в программе гибкий Чон Хосок и его охуенная задница, а потом и твоя, быть может.

И как раз после слов, удививших Чимина, на залитую красным светом софитов сцену выпорхнул размалёванный мальчик в коротеньких шортах и розовой рубашке без рукавов, как у Пака, объявивший номер дивы данного заведения, ради которой собрался весь зал. Зал, прожигающий полными ожидания и предвкушения взглядами бедного мальца, что поспешил удалиться за кулисы сразу после объявления, давясь душной атмосферой и придирчивым взглядом Юнги, намекающим на новую работу.

Приглушённый золотистый свет в зале тушат окончательно, заставляя сотню воркующих на разный лад голосов оборваться на полуслове. Прохладная атмосфера, ласково скользящая по коже, переходит в режим ожидания, совращаясь сладостным предвкушением.

Мин Юнги сидит неподвижно, расслабленно, растеряв всю свою приторно сладкую суровость и намертво вцепившись в мягкие ярко-рыжие волосы Чимина, удобно устроившегося меж его ног в протёртых джинсах, затаив дыхание и томясь от ожидания. Он наперёд и слишком хорошо знает, что представление, которое через несколько губительных секунд развернётся перед его глазами, разительно отличается от всего остального. Безбожно пластичный Чон Хосок — его самое лучшее приобретение, мастерски умел овладевать чужим вниманием, полностью обращая его на себя и кутаясь в нём, как в мягкий плед.

Яркий свет синих софитов вспыхивает неожиданно, перемещаясь на сияющую разноцветными огоньками сцену, по гладкому песочному паркету которой струится еле заметный сизый дым, полностью растворяясь в зале и принося с собой приятный для обоняния сладковатый запах, обволакивающий внезапно ставшее душным пространство. Лёгкие звуки музыки в стиле джаз, подкреплённые уверенным женским вокалом, набирают громкость, обещая кое-что интересное. Тяжёлые на вид красные портьеры, напоминающие о далёком Бродвее, не спеша разъезжаются в стороны, обнажая своё запретное для всех нутро: великолепное, замершее в аппетитной позе с крепкой выпяченной задницей и словно высеченное из камня.

Живое изваяние, облачённое в тесный приталенный чёрный смокинг, сидящий на Чон Хосоке так безупречно, словно для одного него и был создан, начинает движение, плавно опуская цепкими пальцами край чёрной шляпы с белой лентой на нос, растягивая чуть поблёскивающие губы в дерзкой улыбке, вызывающей у зала едва слышные томительные вздохи. Здесь много девушек, желающих оседлать его и разодрать в клочья, но и не меньше мужчин, любящих экзотические представления.

С лёгкой подачи шляпа летит в зал, открывая взору зала аккуратную укладку с косой чёлкой на сочно отливающих шоколадом каштановых волосах. Если получше напрячь фантазию и погрузиться в томительную атмосферу с головой, в запахе лёгкого дыма, разгуливающего по красному ковролину, можно уловить нотки аппетитного какао, разжигающего аппетит, а в случае с Хосоком на сияющей сцене — желание.

Он двигается медленно, грациозно, цокая высокой платформой по начищенному паркету и съедая зал густо подведёнными чёрным выразительными глазами, бесстыдно взирающими в самую душу, завязывая внутри крепкие узлы, словно кукловод, собирающийся устроить грандиозное представление, окончившееся грязной оргией. Он селит в чужих рассудках вожделение, прокручивая в изящной руке чёрную трость и громко ударяя ей по паркету, совращая плавными движениями бёдер бездушный кусок лакированной древесины. Однако казалось, что вот-вот трость издаст протяжный удовлетворённый стон и расколется на миллионы маленьких щепок от восторга, пробирающего мурашками до костей.

Музыка становится значительно громче, движения плавнее, резче и соблазнительнее. Хосок обходит свои владения грациозным львом, легко прикусывает левым резцом губу, бросает томительный взгляд на выделяющегося белой кожей в полумраке Юнги, сидящего ближе всех к сцене и наблюдающего неотрывно с явным подтекстом на скорое обладание, облизывая пухлые губы и впиваясь в самое нутро смеющимися лисьими глазами. Чону резко становится горячо, почти невыносимо: он театрально машет на себя ладонью, пошло приоткрывая рот, и резко опускается вниз, разводя длинные стройные ноги в стороны, придерживаясь за трость.

В этот момент свет меркнет на пару мучительных секунд, вызывая лёгкий шепоток, а после вспыхивает вновь, но уже не настолько ярко, а лишь позволяя различать одно единственное прекрасное видение, успевшее избавиться от приталенного пиджака, так же ненавязчиво полетевшего в зал, но только точечно и в одну цель. Коротко просмеявшись, Юнги одной рукой ловко поймал вещь, накидывая на плечи притихшего меж колен Чимина, вздрогнувшего и улыбнувшегося от подобной излишней любезности.

В накалённой докрасна атмосфере можно легко вспыхнуть, но Хосок в ней, как рыба в воде. Он безропотно ловит обжигающие взгляды, ведёт кончиком розового языка по верхней губе, грубо и беспорядочно срывает верхние пуговицы белоснежной рубашки, обнажая поблёскивающие острые ключицы. Плавно, выгибаясь, ведёт горячими ладонями по шее, груди, животу, спускается к паху и замирает.

Музыка глохнет и исчезает. Хосок медленно наклоняет голову вбок, одними пухлыми губами шепчет едва различимое, но роковое и язвительное «you donʼt own me», бросая томный чернеющий взгляд в зал, изнывающий от осознания неизбежности никогда не обладать этим статным жарким телом, напрашивающимся на горячие ласки. И это является сигналом для смены музыки и темпа номера, набирающего стремительные обороты.

«You donʼt own me,

Donʼt try to change me in any way.

You donʼt own me,

Donʼt tie me down cause Iʼd never stay», — начальные слова трека врезаются в головы зрителей, как роковой приговор.

Шуга не может оторвать зачарованного взгляда от гибкого и желанного на сегодня взмокшего тела Хосока, успевшего избавиться от рубашки и стремительно наброситься на пилон, насилуя его крепким, подтянутым станом. Юнги хочется резко встать, забраться на сцену и схватить излишне сексуального паршивца за волосы, впиваясь в его блядски блестящие губы, готовые поочерёдно мысленно отсосать всему залу, лишь бы люди в нём дарили свои взгляды ему одному, хотели его одного.

Музыка глушит, басы врезаются в голову и расходятся приятной вибрацией, глаза зрителей не отрываются от пикантного зрелища на сцене, где Хосок ловко крутится вокруг шеста, крепко зажав его одной ногой под коленом, прогибая блестящий от душистого масла торс вниз. Он бессовестно трахает взглядом зал, пропитывается музыкой, сливается с ней воедино и двигается абсолютно в такт, плавно съезжая вниз, волной растекаясь по отливающей хромом поверхности.

«You donʼt own me,

Iʼm not just one of your many toys».

Без лишних слов Юнги тянется чуть подрагивающими пальцами к топорщащейся ширинке, не отрывая взгляда от Хосока, второй рукой за волосы требовательно разворачивая голову заворожённого зрелищем Чимина к напряжённому паху. Чимин не удивлён. У Шуги и ранее вставал во время выступлений Хоупа, поэтому Чимин уже не смеет возмущаться тому, что на них могут смотреть, обсуждать и показывать пальцем, сетуя, что хозяину заведения можно устраивать содомию прямиком в зале, а им строго воспрещено.

Впрочем, в зале достаточно темно, чтобы произошедшее оставалось никем не замеченной тайной. Юнги сидит у самой сцены и по бокам от него никого: VIP место неприкосновенно и всегда остаётся за Шугой. Единственный, кто может их увидеть — Хосок, но он сконцентрирован на гладком холодном пилоне, мягко обвивая его телом, словно диковинный и скользкий удав. И он не менее опасный, ибо знает, как правильно обращаться с собственной сексуальностью, легко возводя её для других в статус религии. И зал готов молиться на него, лишь бы только Чон продолжал двигаться и соблазнительно выгибаться, разводя колени в стороны, прижавшись к шесту и плавно рисуя пошлую волну.

Обхватив влажными от блеска губами твёрдый член Юнги, Чимин осторожно облизал головку мокрым языком, обвёл по кругу и втянул в себя, скользя губами по горячему стволу. Член Шуги достаточно большой и испещрён маленьким венками, которые приятно обводить кончиком языка и ласкать пальцами. Однако Юнги не намерен терпеть нежности, хватая Пака за волосы и остервенело наталкивая себя на его горло до самого основания, удерживая в таком положении сущую секунду, кажущуюся Чимину вечностью. По щекам, размазывая ярко-чёрный макияж, бегут вынужденные слёзы, а с уголков губ на гладкий пах Юнги льётся вязкая слюна, слегка охлаждая желание.

За прошедшие месяцы Чимин так и не смог до конца побороть рвотный рефлекс, поэтому больно ущипнул Юнги за ляжку, стремительно отстраняясь и гортанно закашлявшись, привлекая внимание. Но Юнги, по большому счёту, абсолютно похуй на незначительные проблемы его податливой игрушки, обязанной безоговорочно исполнять любые прихоти. Схватив Чимина за волосы ещё больнее, Шуга придвигает его ближе.

Пак не может не подчиниться такому Шуге: горячему, грубому, дерзкому, желающему только его губ, оттого не смеет перечить, обхватывая член нежной ладонью, ведя по стволу и прикладываясь языком, оставляя широкую мокрую дорожку от основания до головки. Снова вобрав плоть Юнги в горячий рот, Чимин насаживается пухлыми губами быстрее, стимулируя основание. Член приятно пульсирует и можно различить на нём вкус геля для душа, посасывая, как сладкий леденец.

Юнги безумно охуенно. Внизу проворно работает ротиком его самая любимая рыжая шлюха, заставляя поглаживать по волосам и тяжело дышать, а перед глазами происходит нечто невообразимое, крутящееся вокруг шеста на одной руке с хорошо различимыми венами и мышцами, пробуждая старые фетиши. И хоть Хосок не полностью голый, а в зауженных брюках, выгодно облегающих стройные ноги, аппетитные бёдра и подтянутые ягодицы, напрашивающиеся сжать в ладонях, и безумно сексуальных лакированных ботильонах на платформе в десять сантиметров, он выглядит, как блядский бог разврата, заставляя с головой окунуться в свою веру, заключающуюся в удушающей тесноте в паху и сладости внизу живота.

Когда трек подходит к завершению, как и номер к кульминации, Хосок взбирается на самый верх пилона, обвивается вокруг него ногами, сжимает бёдрами так сладко, что хочется самому оказаться между ними, отпускает руки и стремительно падает вниз, а сердце Юнги замирает, пропуская пару ударов. Удовольствие практически на пике, Чимин вбирает глубже, развязно постанывая. Хосок останавливается в сущих сантиметрах от паркета, поймав взглядом затуманенные глаза Юнги, коварно облизнувшись и запустив ладонь под торчащую из-под брюк резинку боксеров.

Оргазм накатывает; Шуга впивается ногтями в подлокотники кресла, содрогаясь всем телом, закусив губу до приятной боли, и изливается в умелый чиминов рот, задушено простонав.

Музыка плавно затухает, приглушённый свет снова обволакивает зал, сгоняя морок похоти, а Хосок ловит овации и похотливые взгляды, растворяется в разгорячённом воздухе, возбуждаясь зрелищем напротив до топорщащейся ширинки. Оно, как он считает, не менее эффектное, желанное и заседающее в голове без права на скорое искоренение.

Подмигнув хозяину клуба и растянувшись в едкой ухмылке, Чон Хосок подхватывает разодранную в порыве неконтролируемого экстаза рубашку и, плавно покачивая желанными бёдрами, возвращается за кулисы, оставляя после себя остовы догорающих в собственной фантазии зрителей, просящих на бис. Но Хосок сегодня слишком маленькая тварь, чтобы угождать им. Хосок сегодня забыл принять таблетки и чертовски хочет видеть перед собой бледно-лунное лицо Мин Юнги, желанные губы которого шепчут жаркое: «Быстрее, блядский Чон Хосок».