Siebzehn
В один момент ты устанешь, эмоционально перегоришь, и я надеюсь, найдешь в себе силы уважать и любить себя сильнее, чем партнера, который не ценит тебя. Потому что мы все достойны понимания, уважения, и принятия.
Всего три слова подействовали на меня так, словно меня сожгли заживо, а затем окатили холодной водой.
В какой-то мертвой панике не соображаю, что мне делать дальше, что говорить и вообще что или кто сидит сейчас передо мной. Рой мыслей в один щелчок проносится у меня в голове, пытаясь собрать эту информацию в логическую картинку, но ничего не выходит.
Вопросы крутятся у меня в голове, их так много, что мне не терпится их задать, но я понимаю, что сделаю только хуже. Хотя - куда ещё хуже?
Она изменила мне. Она сделала аборт от другого. Я тоже ей изменил, но тогда почему я чувствую себя как кусок дерьма? Почему я чувствую себя невинной жертвой? Мы оба виноваты, мы оба проиграли, мы оба предали друг друга, но только она оказалась сильнее меня.
- Не могу расстаться с тобой, потому все мои слова о любви и совместного будущего окажутся враньём, - тихо сказала она, нарушив ту идеальную тишину. - Но я не хочу врать тебе, но кажется я уже в замкнутом круге из лжи.
Я не мог смотреть на неё. Очень хотел, но моя эгоистическая натура твердо приняла оборонительную позу.
- Посмотри на меня, пожалуйста, - взмолилась она, словно была на проповеди. - Я знаю, как я поступила. Я знаю, что я за человек после этого. Я не ищу твоего понимания, я только прошу твоего прощения. Ради всех богов, всего святого на планете, я прошу у тебя прощения. - Ана вдруг подскочила с кровати, дала мне в руки ремень от моих же брюк, который до этого момента мирно валялся на стуле. - Хочешь ударить меня? Бей, пожалуйста!
Я тоже поднялся с кровати, взял в руки этот несчастный ремень, медленно поднимая на свою жену взгляд. Ана со слезами на глазах опустилась передо мной на колени, приняв смирную позу, всё время повторяя слова извинении, будто она и правда перед иконой в церкви.
И я ударил её.
Тяжелым ремнем по плечам, спине и шее.
Я бил так, словно передо мной была не она, а моё собственное отражение.
Глаза заволокла белая пелена из унижения, ненависти и отвращения к самому себе. Я видел лишь себя. Я представлял лишь себя.
Ещё удар.
И ещё.
Тяжелой, словно плетью из шипов, я заносил руку в твердом ударе. Ни капли не сомневался в своем решении, ни капли не сожалел. Вся моя ненависть отразилась в каждом ударе. И стоило только ей открыть рот и издать тихий, почти безжизненный вздох моего имени, и моя рука застыла в воздухе.
Происходящее со мной изначально казалось плохим сном, чьей-то неуместной шуткой. Каждое слово утратило значение, замерло течение времени, буквально нет земного притяжения.
В слезах я увидел перед собой её образ. Она стойко выдержала все удары, даже не вздрогнув, словно она их не чувствовала. Но она чувствовала. Её шея, плечи и практически вся спина была в красных подтеках, кое-где кровь запеклась настолько, что образовала почти черное пятно.
Ремень выскользнул у меня из рук, как самый сладкий предатель, и я поспешно опустился перед ней, осознавая, что только что сделал.
Анабель издала последний вздох и рухнула, прямиком в мои открытые руки.
В спешке хватаю телефон с прикроватной тумбы и судорожно, с дрожащими руками, набираю номер скорой помощи, придумывая на ходу легенду о том, как застал свою любящую жену на полу в спальне, когда возвращался с ночной смены.
Страшно любить того, с кем никогда не был знаком - подумал я, осознавая каждый свой поступок. Мы никогда по-настоящему не любили друг друга. Это была лишь иллюзия. А реальность - вот она, отразилась в этом чёртовом ремне.
***
Смерть - это не то, о чём нам нравится думать, но это то, что ожидает нас всех. Редкие мысли о ней наполняют нас страхом и ужасом. Легко лежать без сна в ночное время и думать о том, на что это будет похоже. Будет ли это больно? Будет ли страшно? Будет ли это высвобождением или это просто паника и боль? Пока это не случится с нами, мы не будем знать, что происходит после того, как мы испустим наш последний вздох.
Она не знала, насколько сильно пострадала, пока не попыталась пошевелить рукой. Она не шевелилась. Она попыталась говорить, но ничего не вышло.
Впав в кому, я даже не попытался прийти к ней в палату. Мне было стыдно. А она лежала, словно сладко спала как когда-то в юности - беззаботно.
В следующий час мне сообщили, что она умерла.
Мне было интересно о чем она думала перед уходом, как сильно ненавидела меня, так и не узнав всей правды. Я тоже себя ненавидел, даже больше, чем она меня.
Я корил себя за мысли о том, что в последние минуты около её койки в палате не было рядом абсолютно никого - даже меня. Она просто ушла, в одиночку, без лишних слов. Страшно осознавать, что перед смертью до тебя нет никому дела.
Если бы я набрался храбрости прийти к ней, то возненавидел бы себя ещё больше. Трус.
Прошло уже три месяца, а я всё никак не собирался посетить её одинокую могилу без фотографии, без единого цветочка, потому что всё, что было у Аны - это я.