Sechzehn
« — стоит среди них, не узнанная и сама не чующая своей баснословной власти»
Устал. Устал. Устал.
Устал выдавливать из себя эти уже до тошноты в глотке и мыслях мерзкие слова, которые должны складывать целые золотые оды в твою честь, а по итогу я просто отхаркиваю всю свою любовь к тебе. Отхаркиваю и вместе с тем избавляюсь от этой тупой навязчивой утопии, где все шло ровно и четко, так, как нужно, так, как описывают неживые чувства выдуманных персонажей, выдаваемых за такие живые души, в романах о страстной любви.
Заполнить каждую фибру своего крепкого тела прочитанными книжицами о любви в мягком переплете — в самом деле, глупая затея, ведь я начал идеализировать наши с тобой отношения.
Утопия гласит: «разлюбить невозможно». Только вот теперь я забираю все свои «люблю», адресованные тебе. С трудом складываю свою большую любовь в несоизмеримо крошечный конвертик, могущий сохранить искромётность и нежность в балансе.
Попытки убежать от тебя — бесполезная игра в прятки с самим же собой, но сердце — великий воин и чувствует все. К сожалению, и голые стены не дали мне ответа на вопрос «как быть дальше?», на этот раз решив сыграть в молчанку.
— Не уходи, пожалуйста, — взмолилась она, нарушив ту мертвую тишину, что воцарялась тут несколько минут. Анна потянулась и обняла меня за шею, а я позволил себе это сделать.
Мне нужно уйти. Нужно прекратить наше общение. Прекратить видеть её.
Я жадно вдохнул запах её волос, который пробрал меня с ног до головы, закрыл глаза и аккуратно поцеловал её в непослушный завиток над ухом.
— Я совершил уже не одну ошибку, но тебе я не дам сделать того же, — шепнул я, обхватывая её ладонью за шею, обнажая её.
— Пожалуйста, не бросай меня, — шепнула она, и я мог услышать тихий всхлип. А ткань рубашки у меня на груди понемногу становилась мокрой.
Я пригладил её волосы, убаюкивая, словно как перед смертельной казнью.
— Я больше всего боялась, что ты уйдёшь, и когда ты покинул меня, мир потерял все краски. Будет очень жалко, если я буду умолять тебя вернуться, верно?
Она подняла на меня печальные, наполненные слезами глаза, и вся боль мира не могла сравнится с тем, как она сейчас смотрела на меня.
— Будет очень жалко, — резко сказал я, сам не ожидая от себя этих слов, но мне нужно было, чтобы она меня возненавидела. Так легче.
Анна снова всхлипнула, вытирая на ходу руками слезы, отчего глаза у неё сделались красными, потухшими и уже не такими радостными.
— Уходи, Эллис Купер, — почти шепотом, неслышно, с дрожью в голосе произнесла она, затем начала сталкивать меня с дивана в потоке гнева и обиды. Казалось, она хочет сказать мне что-то ещё, но никак не решается.
Я быстро встал, схватил свою рабочую сумку, бросил на неё последний короткий взгляд и вышел за дверь. Прислонился к ней спиной, слыша, как навзрыд плачет та девушка, которая пробудила во мне самые заветные желания и неопознанные чувства.
Чувствуется внутренняя раздробленность. Нет, определенно не та, которая вызвана различного рода депрессиями. Причиной такой бесцельности является даже не романтизация психических расстройств, набирающих изрядную популярность на данный момент.
Кажется, будто выработка всяких эмоций нарушена, потому как каждая из них накапливается и огромным потоком прорывается наружу — неконтролируемо. Так же неконтролируемо собирается в груди чувство, никогда сильно не проявляющееся и не отражающее себя до этого времени.
Чувствуется вместе с тем внутреннее тепло, от которого нежность через край переливается. Причиной тому — она.
Такая очаровательная, прелестная, волнующая. Всем своим существом показывающая свою безупречность и порождающая мою безмерную любовь к ней же. И тот трепет, вызванный ею во мне, является самым настоящим исцелением, перекрывающим любую тревогу, переживание, проблему, — настолько она невероятная, я клянусь.
Но теперь я оставил её позади. Мы оставили друг друга. Теперь всё будет по-другому.
***
Два месяца без неё прошли немного тягостно. Уволился с работы. Я много курил, пил, пытаясь выбросить её образ из головы, притворялся, что просто чем-то заболел для жены.
Она же, дурочка, поверила. Хотя мне кажется, что она давно обо всем знает, просто молчит. Только зачем? Чтобы не делить имущество? Может просто потому, что мы друг к другу привыкли, в самом банальном смысле. Нам удобно рядом — и это чертовски отвратительно.
Просыпаясь посреди ночи, вновь захотел набрать её, услышать сонный голос, успокоиться и заскучать по ней же спустя пару минут. Только забыл, что звонок окажется в куче пропущенных, не принятых, отверженных. Долго ворочался, но мне удавалось уснуть.
Я всегда был поражен ею, с самой первой встречи; тем, как она двигалась, как говорила и как мыслила, тем, как плавно уголки ее губ поднимались вверх, медленно разрешая насладиться ее лучезарной улыбкой. Но за эти дни я так и не понял, какого громкого слова ждать в ответ, какое она примет решение в конце наших обсуждений проблемы, — неимоверно непредсказуемой и новой она была каждый чертов раз.
Немногим было предельно понятно, что она — нежнейший цветок, может быть, даже роза, но определенно не имеющая шипов.
Но с сегодняшнего дня я точно наградил её шипами, иголками и стрелами.
***
— Купер! Купер!
Голос Анабель с раннего утра действовал как надоедливый будильник, плюс она зачем-то толкала меня с плечо своей ледяной ладошкой.
— Ну что такое? — недовольно проворчал я, поворачиваясь к ней.
Она выглядела как-то странно: мешки под глазами, совсем потерянный вид, волосы небрежно запутала в пучок на макушке. Что с ней происходит? Браво, Купер, ты был так ослеплен мимолетным увлечением, что даже совсем позабыл о собственной жене! А ей, между прочим, ты тоже когда-то признавался в любви и считал её единственным светилом... Сколько лет прошло с тех пор?
— Я долго думала... Понимаешь, мне приснился кошмар, я сделала ужасную глупость, я просто боюсь того, что...
— Чего ты боишься? — спросил я, придавая голосу больше мягкости и нежности. — Тебе приснился кошмар? Ты разбудила меня из-за кошмара?
Анабель, привстав с подушки, нервно сглотнула, провела ладонью по горлу и судорожно выдохнула. Она опустила голову, и я услышал её тихий всхлип.
Я аккуратно привлек Ану к своей груди, она бережно положила голову мне на грудь, уткнувшись носом. Она всё ещё всхлипывала, плечи её содрогались, а тело излучало какой-то непонятный для меня испуг.
— Прости меня, Эллис, — тихо шепнула она, взявшись рукой за свой живот.
— За что ты всё время извиняешься?
— Я сделала аборт.