Vierzehn
«—Ты»
Поздний вечер, но я почему-то уверен, что в эту ночь луна не взойдет — она будет прятаться, как прячемся мы. Я, наученный фильмами про выживание, подбрасываю сухих веток в небольшой костер, вокруг которого Анна выложила пару камней. Уезжать совсем не хотелось, поэтому мы решили остаться хотя бы на вечер тут, около озера.
Пару раз (тысяч раз) я бегал до брошенной машины на опушке, чтобы взять припасы еды, воду и большое розовое покрывало. А когда вернулся, то увидел, что Анна на ветке жарила кусочек ржаного хлеба.
— Голодна? — спросил я, укрывая её плечи покрывалом.
— Не очень, — слабо улыбнулась она, поднимая на меня взгляд, — я просто наслаждаюсь моментом.
Из наших запасов еды я слегка обжарил овощи на огне, сосиски и, боже, Анна зачем-то взяла с собой зефир. Устроившись рядом с ней около огня, я аккуратно подал ей набитый шампур.
— Вкусно пахнет, — сказала она, зубами вцепившись в бедную сосиску, а после звонко посмеялась.
Я задумался о том, что это прекрасный шанс узнать её поближе. Ведь я практически ничего о ней не знаю, кроме самого очевидного.
— Можно тебя спросить?
Анна, жуя кусок хлеба с овощами, неопределенно взглянула на меня, выгибая бровь, но через пару секунд неловкого молчания, наконец, кивнула.
— Я тут подумал, что ничего о тебе не знаю, — сообщил я, встречаясь с омутом зеленых глаз, — и это так забавно, ведь мы знакомы уже пару месяцев.
— Загадка всегда остается за женщиной, верно? — улыбнулась она, а потом спокойным и мягким голосом добавила: — что ты хотел бы узнать?
Действительно, что такого я бы хотел узнать? Такой легкий вопрос на долю секунд оставил во мне смешанные чувства и смог поставить в тупик. Что обычно спрашивают? Семья? Мечты? Прошлое? Нет, про прошлое узнавать глупо. Тогда — что?
— Откуда ты родом? Как я понял, ты переехала в Балтимор, да? — Поздравляю, Купер, ты только что пополнил ряды самых банальных разговоров.
Казалось, вопрос Анну нисколько не смутил. Она отложила в сторону шампур и взяла в руки растворимый какао.
— Переехала пять месяцев назад, — кивнула она, — мы переезжали вместе с моей подругой, Пэнни, с которой учились в начальной школе в Гаррисберге.
— О, так ты, оказывается, с Пенсильвании? Говорят, там климат особо дождливый.
Анна слабо ухмыльнулась, рассматривая танцы пламени, и мне показалось, что она о чем-то загрустила. Как думаете, стоит спрашивать?
— Именно поэтому я и переехала, — сказала она, отставляя в сторону термосную кружку с какао. Анна натянула плед почти до головы и из-под надлобья посмотрела на меня, завлекая, как серена, под свое крыло.
Когда мы сцепились телами, как коалы, сразу стало как-то теплее, хотя я не был уверен, что мы оба замерзли. Мы снова вместе. Воздух вокруг нас накаляется, хотя мы просто разговариваем. Я иногда ловлю твои зеленые глаза, слышу твое дыхание у меня на шее, и меня затягивает в омут нежности и любви, что излучает все твое тело.
Мне хотелось расспросить её о родителях, семье, всего того, что было у неё в прошлой жизни, но посчитал неделикатным об этом упоминать. Впрочем, на мой восторг, немного помолчав и покидая хвои в огонь, Анна сама заговорила.
— Однажды мы с семьей были на севере, у моих тетей с дядей, а старший брат поехал поступать в Балтимор. Все были за него безумно счастливы. — Анна выдержала паузу, словно по крупицам вспоминая тот день, — Мы должны были вместе лететь к нему, посмотреть как он обжился, познакомиться с культурой города...
— Постой, - перебил я, взяв её холодную маленькую ладонь в свои руки, — если тебе сложно об этом говорить, Анна, я не настаиваю.
Она тепло улыбнулась и вздохнула так, будто сбросила с плеч давно тяжелый груз, который мертвой хваткой тянул её вниз. Анна прильнула к моей груди, легко и непринужденно поцеловав мои руки, что были обвиты вокруг её уже теплой ладони.
Я не рвусь расспрашивать о тех самых неприятные воспоминания, которые её подсознание предпочитает забыть и не вспоминать до тех пор, пока что-то о них не напомнит. Но однажды они придут с ощущениями сдавленной груди, после чего я снова помогу загнать их подальше в подсознание, надеясь, что больше она никогда не испытает этого чувства.
— А почему ты пошёл преподавать? — спросила она, поднимая на меня взгляд.
— На фоне вас, учеников, я смотрюсь умнее.
Анна рассмеялась и легонько пихнула меня в бок.
— Есть что-то сильнее твоих чувств к классической литературе? — спросила она, задорно ухмыляясь.
— Например, — начал я более серьёзным тоном, — любовь к мировой литературе.
Анна снова пихнула меня, смеясь. Обожаю, когда она смеется, правда. Но на этот раз она не рассчитала своих сил, чтобы пихнуть меня и повалила прямиком на сухую и холодно траву. Сама же девушка упала мне на грудь, но я не стал выдерживать очередных пауз и взял её под крыло, бережно обхватив.
— Первые звезды появляются, — заметила она, рассматривая темное небо.
Вскоре небо стало мерцать фонтанам магический огней, иногда поддразнивая. Анна, полностью облокотившись о плечо и грудь, стала выписывать пальцами невидимые узоры на моем животе, поднимаясь то выше, то опускаясь ниже.
— Небеса художников в реальности, так ведь? — почти шепотом спросила она, не поднимая на меня глаз, а продолжая вырисовывать узоры, но когда её ладонь коснулась моей шеи и плавна перешла к скуле, весь остальной мир будто померк.
— Так значит...
— Сейчас тоже всё реально.
Я закрываю глаза и медленно приближаюсь к её лицу. Наши губы очень близко, я ощущаю жаркое дыхание, чувствую, как её руки медленно обвивают мое тело и прижимают к себе, сокращая расстояние до губ... И мы сливаемся в поцелуе, таком безгранично нежном, страстном, полном чувственности. От удовольствия я запускаю пальцы в волосы Анны и прижимаю к себе сильней, как с её губ вырывается тихий стон, и он сводит меня окончательно с ума.
На секунду мне показалось, что мое дыхание перейдет в звериный рык, и тогда я точно не смогу остановиться.
Анна прижимается ко мне практически всем телом, аккуратно забираясь мне на грудь, будто я был какой-то целью, а она чувственно пыталась меня оседлать, словно быка. Но это не было простой игрой.
Я чувствовал жар, исходящий от белокурой девушки. Он опалял меня и заставлял загораться в ответ. Несколько раз скольжу руками от её головы вниз к спине, думая, что она остановит меня, но Анна лишь покусывала мои губы от нарастающего желания.
— Эллис, — мучительный и требовательный стон вырвался из её губ.
Волны удовольствия, одна за другой, накрывали все мое тело. На мгновение даже пламя в костре словно испугалось, притихло, чтобы жар остался только от нас двоих.
Анна плавно опустилась, помогая мне освободится от лишней одежды, на ходу стягивая и свой купальник. Теперь между нами остался только теплый розовый плед, который очень скоро я отшвырнул в сторону, чтобы чувствовать каждый дюйм её тела.
— Скажи, что не будешь жалеть, — прошептал я, подтягивая ее за бедра выше.
Вместо ответа она хищно улыбнулась, развязно поцеловала мою шею, а после чего довольно больно укусила.
Анна уперлась ладонями в мои плечи и приподнялась, затем, не сводя глаз с моего лица, стала осторожно и медленно опускаться. Я не смог сдержаться и застонал от мучительного наслаждения.
Отрывистое дыхание и безумные удары сердца — все говорило о буре, бушевавшей во мне, которую я уже едва сдерживал.
Потребность вернуть мне хотя бы капельку того исступленного восторга, которым я смог наполнил все ее существо, каждую ее клеточку, болезненно отзывалась в судорожно сжимавшихся мышцах. Эта потребность становилась все острее, и ее глаза затуманились слезами.
— Боже, — проговорил я уже хриплым от возбуждения голосом.
Ещё пару минут и я точно взорвусь, но вместо этого я одним рывком потянул Анну сначала на себя, а после поменялся с девушкой местами, нависая над её телом, не открываясь от поцелуя.
Страсть маятником металась между нежностью и грубостью.
Я обхватил девушку, заставляя немного выгнуться и скрестить ноги у меня на пояснице. Выждав пару минут, чтобы она привыкла к моему натиску, я рывком поднял свой корпус и одним мощным движением проник в нее, полностью овладев.
Анна вскрикнула от наслаждения. Ухватившись за мои довольно мускулистые плечи, она приняла меня в себя, призывая взять ее всю.
Все мои и её движения походили на горячку, плавно перетекающую в агонию самой настоящей и безумной страсти.
В момент наивысшего блаженства мы слились в едином движении, едином порыве. Наше единство было теснее, чем просто прижавшиеся друг к другу тела, глубже, чем жаркие вдохи, тихие, страстные мольбы и гортанные, хрипловатые звуки несказанного наслаждения.
Костер тухнет. В темноте покачиваются и словно прячут нас большие деревья, очертания которых становится всё хуже — всё темнее, и вот уже сам мир — и во всем мире остались только мы двое.