Аcht
Она умела веселиться, как мужчина, и любить, как женщина.
Мне кажется, все наши соседи считали меня и мою жену идеальной парой. Особенно, когда прядь её непослушных волос падала на глаза, в свою очередь, я аккуратно заправлял прядь ей за ухо. Мы много молчали, и окружающие считали, что наша любовь идеальна — ведь даже в нашем молчании есть любовь. Даже наш кофе на столе был слишком идеальным, ведь я знал, что она пьёт его без сахара и добавляет две порции сливок. Играла какая-то медленная и расслабляющая музыка и, готов поклясться, даже она была идеальной. Официантка всё время приносила нам десерты и я видел, как она искренне улыбается, глядя на нас.
Мы всё время обедали в этом кафе, но больше всего любили тут ужинать. К сумеркам обычно здесь собираются и наши соседи и, бросая на нас добрые взгляды, они тоже думали о том, что мы идеальная пара.
Но никто не знал, что идеальным был только кофе.
— У тебя роман на стороне, так? — спросил своим обычным тоном я, попутно помогая ей снять кардиган.
— Роман? — усмехнулась она, поправляя волосы, — у меня не может быть романа.
— Но ты бы этого хотела, да? — с интересом спросил я, проходя на кухню и зачем-то решил заварить чай. Она же не любит чай.
Анабель тоже прошла на кухню, плюхнулась на мягкий стул и закинула ноги на стол. Она оценивающе осматривала меня, словно видела впервые.
— Что? — спросил я, поймав её подозрительный взгляд.
— Ой, даже если бы я и хотела любовника, то не смогла бы, — фыркнула она, задирая голову на потолок, а затем, усмехнувшись, вновь посмотрела на меня ледяным укором.
Когда-то горячо любимые большие и выразительные глаза сейчас смотрели на меня по-другому, а у меня не было желания в них утонуть. Анабель всё время рисовала себе тонкие и аккуратные стрелки на глазах, благодаря им она становилась похожа на рысь.
— Ты так смотришь, как хищник смотрит на жертву, — улыбнулся я, наливая себе кружку чая. Облокотившись на кухонную тумбу, принялся за чай, попутно изучая хитрые глаза жены.
— Не стоит меня так превозносить, — рассмеялась она, вновь поправляя волосы, — но, Эл, признайся своей жене: кто она?
Поперхнувшись, я быстро поставил чашку в сторону, развернулся к ней спиной, якобы забыл добавить сахар, а сам пытался успокоить свои бегающие глаза и учащенное сердцебиение как только я понял о ком идёт речь.
— Эллис?
— Я не понимаю о чём ты говоришь, - ровным тоном ответил я, поворачиваясь к жене.
Анабель рассмеялась, убрала ноги со стола и подплыла ко мне. Её тонкая рука коснулась моих встрепанных волос, немного зарывшись. Стиснув зубы, заметил, как мои желваки напряглись. Она касалась меня как-то неправильно, всё было как-то не так.
Если есть в этой жизни самоубийство, оно не там, где спуск курка, а где десять лет жизни.
Вдруг её ладонь опустилась мне на плечо, немного поиграв с моей кожей, она продолжала опускать её всё ниже и ниже, но в самый интимный момент я вдруг резко перехватил её тонкую руку.
Она выждала паузу, выгибая левую бровь.
— Неужели? Она настолько красива? — улыбнулась она, задавая вопрос больше самой себе. Отшатнувшись, как ведьма от огня, она вдруг взяла мою кружку чая и залпом опустошила.
— Ты ведь никогда не любила чай, Ана.
— Терпеть не могу, когда ты сокращаешь моё имя, Купер! — вспылила она, всплеснув руками.
— Помню, — едва ухмыльнулся я.
Анабель прошлась пару раз туда-сюда по кухне, остановилась у окна, как помешанная, развернулась ко мне лицом и терпеливо ждала моего ответа.
— Господи, ты говоришь ерунду, — попытался успокоить её я, подходя к ней и касаясь её плеча.
Она вновь отшатнулась, повела плечом, спрятала взгляд, но через пару секунд посмотрела на меня такими бедными, наполненными болью глазами, посмотрела на меня как на предателя и — кто бы мог подумать — вцепилась как летучая мышка в меня, а я уже чувствовал как намокает моя белая рубашка.
— Да что с тобой?
Приятная грусть и меланхолия сквозь призму безмятежной нежности и чувственности.
— Купер... Не смотря на то, что у нас в последнее время не очень... Я не хочу тебя терять, — тихо проговорила она, сжимая ткань моей уже испорченной рубашки.
Последнее время? Последнее время, Анабель? Я бы сказал, последнее лет десять — господи, да сразу после женитьбы у нас всё пошло наперекосяк (не считая первые два месяца, конечно)
— Думаю, тебе не составит труда легко найти мне замену, Анабель, — процедил я голосом, которого не узнал — ледяной, грубый, не мой.
Она подняла на меня голову, предоставляя едва заплаканные глаза. Наверное, подбирает нужные слова или что в таком случае говорят те, кто спит на стороне с другими.
— Я тебя не понимаю, Эл, — проскулила она, пытаясь побороть дрожь в голосе.
— Я тебя тоже не понимаю, Анабель! — непривычным тоном, переходящим в крик, сказал я, — Стою рядом с тобой, весь твой по закону, а ты плачешь и говоришь, что не хочешь меня терять, но если это не женская глупость, то тогда я самый распутный муж на свете!
Анабель вновь отшатнулась от меня, отошла на расстояние вытянутой руки, пытаясь смахнуть слезы, но они только прибавлялись.
Господи, я должен её успокоить! Я должен! Я ведь её муж!
— Эллис, пожалуйста, прекрати! — Голос моей жены переходит почти в крик.
Я скрещиваю руки на груди, громко усмехнувшись, но мне показалось, что это разозлило или расстроило её ещё больше.
— Я не знаю кто у тебя на стороне, дорогой муж, но будь хотя бы в мыслях мне верен: не забывай моё лицо!
Интересно, не забывала ли ты моего, дорогая жена.
— Знаешь, что самое забавное? — спросил я, подходя к ней ближе.
Она молчала и опасливо наблюдала за моей реакцией, руками — думает, что я могу её ударить?
— Самое забавное, черт возьми, в том, что я, как оказалось, никогда не знал твоего лица!
Я обошел Анабель и поплелся в свою комнату, где обычно любила спать собака, всегда был зависающий компьютер и почти пустая книжная полка. Наверное, если бы там был удобный диван, я бы спал именно на нём, но мне достался жесткий и скрипучий.
Я не понимал, что именно со мной происходит: неужели та белокурая девчонка смогла просто ворваться в мою повседневную жизнь и перевернуть всё с ног на голову?
Первым делом, ворвавшись в комнату, я полез рукой под диван и когда смог нащупать ледяной хрусталь, почему-то облегченно вздохнул. Достав бутылку дорогого виски, которой, правда, не знаю сколько лет я принялся опустошать содержимое.
Облокотившись на белую и пустую стену около дивана, внезапно думаешь о чем-то сокровенном.
Виски оказался приятным, обжигая горло и игриво разливаясь по моему организму, он действовал на меня успокаивающе. Мои заботы и переживания уже не казались мне чем-то стоящим хоть хлебной крошки.
На кухне, держу пари, в этой чёртовой и пустой комнате по-прежнему стоит мерзкий остывший чай, как и наши чувства, которые мы там и похоронили. Возможно, моя жена уже лежит в спальне с телефоном в руках — как всегда — и пишет какому-нибудь брутальному качку о своих эротических желаниях.
В дверь началась скрестись собака, словно чувствуя как мне тут одиноко. Её я любил — поднялся и открыл дверь, она потерлась об мою ногу и свернулась клубочком около стола.
Плюхнувшись на компьютерный стул, я крутил в руках бутылку и нашел занимательным то, как жидкость, словно море, волнуется из стороны в сторону, ударяется волнами о хрусталь и будто просится наружу.
Внезапно вспомнил о Анне.
Сделал большой глоток виски и запрокинул голову, изучая надоедливый потолок. Некоторые люди, к примеру, могут убить себя — как они это называют — от счастья.
А вот я от тоски продолжаю жить.
Мне стыдно за каждую мысль, за каждую строчку и запятую. За то, что ты, мой читатель, видишь меня вот такого — жалкого, пьяного и ублюдского.
Телефон безжалостно завибрировал, что немного обжигало мои уши и нервы. Лениво убрав его с зарядного устройства, на секунду меня ослепил экранный свет. Зажмурившись, я все же смог привыкнуть к надоедливому источнику света, а затем разглядел сообщение:
«Нeбeса xудожников в pеальности»
Номер был неизвестный моим привычным контактам. Не могу вспомнить где я раньше мог видеть или хотя бы слышать эту фразу.
Я не стал гадать или размышлять долго над этой ситуацией — положил телефон на стол и направился в спальню.
Анабель уже спала, сложив маленькие ручки под подушкой и зарывшись в одеяло почти по лоб. Наверное, стоило бы укрыть её вторым одеялом, вдруг ей холодно.
Лежа в холодной и слегка измятой постели, я вдруг понял, что так и не узнал, какие они на вкус, её губы. Ещё я забыл, где у неё небольшой шрам – под правой грудью или на шее. Не помню теплоты голоса по утрам и, наверное, даже день рожденья.
И, что самое забавное, я не могу вспомнить любил я её или нет.