Глава 3.
Я опущу подробности наших первых дней – это неинтересно и вообще совсем не про то. Мы просто закрылись в клетке узких центральных улиц, прыгали по лужам в дождь и брызгались в фонтанах в жару. Солнце ускорило ход – сутки стремительно сокращались день ото дня, хоть вы, вы все этого не видели. Поверьте, вы вообще не видите очень многого. Вот мы сидим на зеленом ковре июльской травы – ветер трепещет волосы и флаг города, гордо вывешенный у кремлевской стены. По правую руку от нас разлилась Волга, всей своей пугающей синевой показывая свою глубину, по левую – Ока, по сравнению с первой мелкая, грязная, и они сливаются в одно, как и небо переливаясь градиентом у подножья высокого склона. Потом вот ты поездишь по городам – по столицам и бывшим столицам, и диву даешься – разве у них там настоящие реки?
Я ей рассказываю про двух собак у моей бабушки, она смеется над их кличками и гладит меня по волосам, приговаривая что собаки бывают лучше людей. Я играю в обиду и, улыбаясь, неаккуратно делаю то же самое. Именно тогда я неловко сорвал с нее этот клок, этот клочок волос, который сначала прилип к моей руке, а затем – к сердцу.
Иногда задумываюсь, почему, собственно, мне нечего рассказать об этом периоде?
* * *
Прошло не помню сколько – неделя, пару месяцев может быть, но восьмой лист календаря уже был сорван. Сейчас я уже потерял ход времени, но это была первая осень без ее картавого голоса. Мне казалось, что все вокруг пытается подколоть меня, обидеть и напомнить, что тебе больше некого держать за руку и некого ждать у заборчика при подъезде. Даже октябрьский снег намешивался с листьями, словно мои эмоции – холодный негатив медленно покрывал все то теплое, что буквально только что было рядом. Подумай только: каждую осень ты топчешь сотни душ и множество угасших эмоций, которые впитали все эти желтые листья.
Где-то на этой строчке я помешался на датах – пытался понять, в какие дни месяца меня ждет что-то особенное, а в какие лучше не выходить из дома. Я связывал числа и события, хотел предсказывать будущее, хотел забыть день нашего с ней знакомства, но и там, и там меня ждал провал.
Примерно здесь я впервые закурил, а парой строк ниже начал писать свое первое стихотворение. В дальнейшем я писал их часто – на бумаге, в телефоне, в ноутбуке, в голове – не было ни одного дня, чтобы я не написал хоть одну строчку, и мне казалось что это кому-то нужно, что эти сплетенные в квадраты строк слова имеют хоть какую-то ценность и хоть что-то значат.
* * *
Остановись, присядь, возьми телефон,
Окстись и окинь суету эту взглядом,
Номер набери, что тебе до боли знаком,
И услышь того, кого сейчас нет рядом...
Так я пытался увековечить день, когда еще ждал ее звонка, ждал, что она вдруг что-то поймет и позвонит. Глупыш.
* * *
Она радовалась за меня, когда я впервые в жизни выступил перед публикой с собственной речью — на линейке 1 сентября в мой последний школьный год, она подарила мне своё внимание на моё восемнадцатилетние — подарила единственное, чего я ждал в тот день, но её уже не было рядом со мной, когда мать в слезах осознавала, что её сын закончил школу, уже не она отговаривала меня бросить затеи уйти в армию с перспективой на контрактную службу. С накопившейся на всех обидой я отлично сдал экзамены и отправился получать образование в столичный университет. Я был движим не любовью к науке или желанием стать дипломированным специалистом, а скорее кислотой ненависти, что выплёскивалась внутрь с каждой мыслью, что я живу с Никой на одном берегу одной реки в тесноте одного провинциального городка.
В гордом одиночестве я стоял на переполненном перроне, бросив на разбитый асфальт тяжёлую сумку и тщетно щёлкал зажигалкой около рта. Сверху капало холодными каплями сентябрьской мороси. Мимо проносились спешащие путешественники, гремя колёсиками набитых чемоданов. Через несколько секунд из зажигалки всё же вспыхнул огонь, а через несколько минут поезд умчался и оставил перрон пустовать.
За окном мелькали деревья и деревеньки, монотонный стук колёс клонил ко сну, морось повзрослела до настоящего дождя, и такое своеобразное звучание сливалось в песню настоящей тоски.