Глава 7
Дождь стучал по крышам Сеула, смывая следы крови и гнева, но не смог смыть напряжение. Оно висело в квартире Феликса, густое, как смог после грозы. Они сидели на разбитом диване – **Феликс** и **Хенджин**. Между ними лежали осколки стекла и невысказанные слова. На губе Хенджина алел синяк, подарок брата.
«Зачем ты пришел тогда?» – голос Феликса был хриплым, как будто он наглотался дыма. Он не смотрел на соседа, уставившись в трещину на стене. *Дыра. Падение.* Слова Сынмина все еще жгли.
Хенджин прикоснулся к разбитой губе. Усмешка была болезненной. «Потому что ты... не закрываешь шторы. Потому что ты смотришь. И потому что Чонин... он *мое*, но это не значит, что я его.» Он сделал паузу, его темные глаза впились в Феликса. «Хочешь быть моей маленькой тайной, солнышко?»
Феликс вздрогнул. «Тайной? После... после всего?» Он вспомнил ярость Банчана, печаль Сынмина, каменное лицо Чонина. Но в груди что-то дрогнуло – слабое, глупое, неистребимое. Жажда тепла. Жажда *быть желанным*. Даже так. Даже опасно.
«Особенно после всего, – настаивал Хенджин, его пальцы скользнули по запястью Феликса, холодные и цепкие. – Мы будем осторожны. Только ты и я. И... окна.» Его взгляд метнулся к задернутым шторам. «Никто не узнает.»
Феликс закрыл глаза. Он чувствовал край. Край той самой дыры. И шагнул. «Ладно, – выдохнул он. – Только... тихо.»
Улыбка Хенджина не стала теплее, но в ней появилось что-то хищно-торжествующее. Он поднялся, поцеловав Феликса в висок – быстро, как метка. «Тише воды.»
* * *
**Банчан** не мог оторвать глаз от **Сынмина**. Студент сидел в библиотеке, погруженный в толстый учебник, очки сползли на кончик носа. Его пальцы аккуратно перелистывали страницы. Вчерашняя сцена, его собственная ярость, кровь брата – все это казалось далеким кошмаром на фоне этой тихой сосредоточенности. В Сынмине была какая-то... чистота. Упорядоченность. Полная противоположность хаосу, который Банчан чувствовал внутри и который излучал Хенджин.
«Кхм, – Банчан подошел, пытаясь казаться непринужденным. Он поставил чашку капучино на стол. – Для мозговой активности. Ты... много читаешь.»
Сынмин поднял глаза. Взгляд его за стеклами очков был спокойным, оценивающим. Ни страха, ни восхищения. «Спасибо, сенсэй Бан. Но я предпочитаю чай. И тишину.»
Банчан почувствовал, как заливается краской. «Ах, да, конечно... Чай. Я мог бы...» Он запнулся, видя, как тонкие брови Сынмина приподнялись в легком недоумении. Флирт давался ему тяжело. Не как Хенджину с его ядовитым обаянием. «Я имел в виду... твои слова вчера. Они... задели. Заставили задуматься.»
Сынмин снял очки, протер линзы. «Это хорошо, сенсэй. Думать – полезно.» Он снова надел очки. Его взгляд был прямым. «Но думать – не то же самое, что действовать. Или флиртовать с целью отвлечься.»
Банчан открыл рот, чтобы возразить, но Сынмин уже вернулся к книге. Вежливо, но недвусмысленно. Банчан стоял, чувствуя себя глупо, с невостребованным капучино в руке. Раненая гордость щемила, но рядом с ней копошилось странное уважение. Этот парень не боялся. И не играл.
* * *
Темный переулок за общежитием. **Чонин** ждал. Его косуха была расстегнута, несмотря на холод. В руке – окурок. Он видел, как Феликс выходит из библиотеки. Один. Идеальный момент. Гнев, ревность, чувство предательства – все кипело в нем, требуя выхода. *Его* Хенджин. *Его* парень. И этот бледнолицый сосед...
«Эй, солнышко!» – голос Чонина прозвучал хрипло, зловеще. Он шагнул из тени, блокируя путь Феликсу. «Куда спешишь? К *моему* парню?»
Феликс побледнел, отступив. «Чонин, я...»
«Ты что, думал, я не замечу? – Чонин бросил окурок, раздавил его каблуком. Шагнул ближе. Запах табака и агрессии окутал Феликса. – Он *мой*. Понимаешь? И такие, как ты...»
Он не успел договорить. Тень метнулась сбоку. Удар в солнечное сплетение – точный, сокрушительный. Чонин согнулся пополам, захлебываясь воздухом. Еще один удар – в челюсть – отправил его на мокрый асфальт.
**Чанбин** стоял над ним, дыхание ровное, но кулаки сжаты. На костяшках – ссадины. Его лицо, обычно спокойное, было холодно и опасно. «Тронешь Феликса – сломаю ноги, – его голос был тихим, как шипение ножа по камню. Он посмотрел на Чонина, корчащегося на земле. – Хенджин – твой? Ха. Он сам себе хозяин. А ты – просто его текущая игрушка. Не лезь не в свое дело, гопник.»
Чанбин помог Феликсу подняться – тот отпрянул от стены, весь дрожа. «Идем.» Он бросил последний взгляд на Чонина. «Запомни.»
Они ушли, оставив Чонина одного в грязном переулке, с кровью на губах и яростью, кипящей еще сильнее. Он выругался хрипло, бьюсь кулаком по асфальту. *Игрушка?* Он им покажет.
* * *
Клуб гудел, как раненый зверь. Стробы резали темноту, музыка била по ребрам. **Хенджин** сидел у барной стойки, потягивая виски. Его разбитая губа пульсировала, мысли путались между Феликсом, Чониным и Банчаном. Нужен был шум. Глушитель.
И тут он их увидел.
У танцпола, в облаке дешевого парфюма и сигаретного дыма, кружились две «девушки». Одна – высокая, в коротком черном платье и лакированных ботфортах, с водопадом длинных рыжих волос. Другая – пониже, в розовом мини и парике с кудряшками цвета блонд. Они двигались с преувеличенной, почти карикатурной сексуальностью, привлекая внимание.
Хенджин присмотрелся. И обмер. Под толстым слоем косметики, в нелепых париках и платьях... были **Джисон и **Минхо Джисон (рыжий «трансформер») поймал его взгляд и криво улыбнулся, подмигнув. Минхо (блондинка в розовом) закатил глаза, но продолжал вычурно двигать бедрами под хриплый смех окружающих.
Хенджин замер. Виски вдруг стало противным. Его мир – мир опасных игр, ревности, темных страстей – вдруг накренился и рухнул в абсурд. Он видел их настоящими: Джисона – страстного и артистичного, Минхо – язвительного и верного друга Феликса. А теперь они были... *этим*. Пародией. Шуткой.
Он поставил стакан со стуком. Неузнаваемая гримаса – смесь шока, отвращения и дикого, неуместного смеха – исказила его черты. Он видел многое. Но *это*... Это выбило почву из-под ног. Его острый ум, всегда находивший выход, контролировавший ситуацию, вдруг завис. Он просто смотрел. Смотрел, как его студенты, тайная пара, шипперившая его самого, превратились в кошмарный сюрреалистический сон наяву под бит клубной музыки.
«Черт... побери...» – прошипел он в шум, но слова потонули в грохоте басов. Он чувствовал себя не учителем математики, не опасным соблазнителем, а просто дураком, застывшим перед кривым зеркалом. И зеркало это безжалостно отражало весь идиотизм и хаос, в котором он увяз.