Глава 6
Дорога домой была как путь сквозь вату. Феликс шагал, не чувствуя асфальта под ногами. Слова **Чонина** из кафе — *«Он мой»* — бились в висках молотком, смешиваясь с бархатным голосом Хенджина: *«Ослепляю?»* Воздух Сеула, густой от выхлопов и надвигающегося вечера, казался ядовитым. Гопник в косухе, парень его учителя... мысль вызывала тошнотворный холод.
В подъезде его ждал **Хенджин**. Прислонившись к почтовым ящикам, он курил, дым кольцами пуская в мерцающий свет лампочки. Увидев Феликса, улыбнулся — не широко, а так, будто делился тайной, зная о встрече с его парнем.
«Долгий день, Ли Феликс-сси? — голос скользнул по коже, игнорируя утреннюю сцену с Чониным. — А у меня к тебе вопрос... из домашнего задания.» Он сделал шаг ближе. Слишком близко. От него пахло дорогим табаком и дерзостью.
Феликс попытался пройти, но Хенджин мягко преградил путь. «Твои глаза сегодня... пустые. Не нравится, как я преподаю?» Его палец едва коснулся пряди соленых волос Феликса.
*Чонин. Его парень.* Мысль ударила, как нож. *Не твой уровень.* Феликс резко дернулся назад. «Про... прошу прощения, сенсэй. Я устал.»
Хенджин рассмеялся тихо, беззвучно. «Усталость лечится... вниманием.» Его взгляд скользнул вверх по лестнице — туда, где на площадке, почти в тени, стоял **Чонин**. Тот смотрел вниз, руки глубоко в карманах косухи, лицо — непроницаемая каменная маска. Но в глазах, поймавших взгляд Хенджина, — тлела ледяная чернота. Ревность висела в воздухе, осязаемая, как сталь.
**Джисон** и **Минхо (Чанбин)**, спускавшиеся сверху, замерли, как на спектакле. Джисон толкнул Минхо локтем, шепча: «Ого! Настоящий триллер!» Минхо (Чанбин) прикрыл рот рукой, подавив усмешку, и показал большие пальцы в сторону Феликса и Хенджина — жест шиппера. Феликсу стало дурно от этой фанатской восторженности посреди его личного кошмара.
Он рванул вверх по лестнице, сжавшись под тяжестью взглядов. Чонин не шелохнулся, пропуская его. Их плечи едва не столкнулись. Молчание между ними гудело громче грома.
* * *
Ночь. Квартира Феликса тонула в синеве лунного света. Он стоял посреди комнаты, срывая с себя потную футболку. Окно было распахнуто — духота. И он **знал**. Знавал с прошлой недели.
В темном прямоугольнике окна напротив, едва различимый в тени, сидел **Хенджин**. Стакан в руке, сигарета в другой. Его глаза, отражающие бледный свет луны, были прикованы к Феликсу. Не скрываясь. Наблюдая. Изучая каждый изгиб обнаженных плеч, линию позвоночника, с жадностью, не оставляющей сомнений.
Феликс почувствовал жар на спине. Стыд? Неловкость? Непонятное щемящее чувство? Все вместе. Он резко дернул шторы. Ткань захлопнулась, но образ Хенджина — хищного, неотрывного — остался под веками, жгуч и навязчив.
За дверью — стук. Негромкий, но настойчивый. Сердце Феликса прыгнуло в горло. Он накинул первую попавшуюся рубашку, подошел. Через глазок — пустота. Осторожно открыл.
**Хенджин** стоял вплотную к косяку. Без улыбки. Без сигареты. В глазах — та же ночь, что и за окном, но сгущенная до черноты, и в ней горела искра желания.
«Занавес опустил? — прошептал он, голос низкий, обволакивающий. — Жаль. Ты прекрасен при лунном свете, Ли Феликс. Совсем как... ангел.» Его взгляд скользнул по расстегнутому вороту рубашки Феликса.
Феликс попытался захлопнуть дверь, но Хенджин уперся ладонью. Сила его была обманчивой, как шелк над сталью. Он вошел. Дверь закрылась за ним с тихим, но зловещим щелчком.
«Я... Я позвоню...» — начал Феликс, отступая к центру комнаты, ища глазами телефон. *Кому? Чонину? Своему парню?*
«Чонину? — Хенджин усмехнулся, коротко и без тепла. — Он сейчас... занят. И зол. Не лучшая компания для разговоров.» Он шагнул вперед, отрезая путь к столу. Пальцы легли на ключицу Феликса. Холодные. «Ты же не хочешь шума? Или... хочешь?» Голос стал шепотом, полным опасного обещания.
Запах его — табак, дорогой одеколон, власть — заполнил пространство. Феликс замер. Голова пульсировала. *Дыра. Край. Падение.* Хенджин наклонился. Его губы коснулись уголка рта Феликса — сначала едва, как крыло мотылька. Потом сильнее. Горячее. Настойчивее. Поцелуй был не про нежность. Это был захват. Заявка. Маркировка территории, вопреки всему.
Феликс вскрикнул в тот же миг, когда дверь с грохотом, содрогая косяк, распахнулась.
**Банчан (Крис)** стоял на пороге. Лицо его, обычно сдержанное, благородное, было искажено первобытной яростью. Глаза горели белым огнем ревности и боли. Он видел *все*.
«Ты чертов...» — он не договорил. Кулак, сжатый всей силой отчаяния и гнева, со свистом обрушился на челюсть Хенджина. Тот рухнул на пол, задев журнальный столик. Стекло звонко разбилось, осколки брызнули во все стороны.
Хенджин, прижимая руку к окровавленной, распухшей губе, засмеялся. Сквозь боль. Сквозь ненависть. Звук был хриплым, злым. «Ревнуешь, *хёнг*? Или просто боишься, что твое солнышко... предпочтет меня?»
Банчан навис над ним, тень ярости, готовый ударить снова. Его дыхание было хриплым, как у загнанного зверя. «Тварь! Ты... ты все портишь!» Ревность и невысказанная любовь душили его, явные и дикие.
В этот момент в дверном проеме, привлеченный грохотом, появился **Сынмин**. Он смотрел на сцену: Хенджина на полу с разбитым лицом, Банчана в неконтролируемой ярости, Феликса, прижатого к стене в растерзанной рубашке, с губами, еще хранящими след чужого поцелуя. Его лицо, обычно спокойное и доброе, было печальным, почти потерянным. Он не кричал. Не удивлялся. Просто сказал тихо, но так, что слова упали в гробовую тишину, как камни в черную воду:
«Прекратите. Пожалуйста. Мы все... все знаем, кто мы. Я тоже гей. И это... это не делает нас монстрами. Но то, что вы творите...» Он замолчал, глядя на кровь Хенджина, на бешенство Банчана, на испуг и смятение Феликса. «...это превращает нас в тех, кем нас боятся видеть. В тех, кто бьет, преследует, ломает... друг друга.» Его голос дрогнул. «Разве это лучше?»
Тишина повисла тяжелым, удушающим занавесом. Только тяжелое дыхание Банчана и шипение осколков стекла под ногой Хенджина, пытавшегося подняться. А Феликс, глядя в честные, полные боли глаза Сынмина, понял: дыра была не только под ним. Она разверзлась между всеми ними, бездонная и темная. И падение только начиналось, увлекая всех в водоворот страстей, ревности и невысказанных правд.