Когда завянет сирень

В своём настоящем я думаю только о прошлом, живу им, дышу. Оно не кажется таким далёким, напротив — нужно только схватиться за ручку двери поезда, чтобы попасть обратно в тёплый май и начало лета. Пускай это будет поездка "зайцем", да хоть кроликом. А на деле прошло больше года. На моей станции больше не ходят ни электрички, ни поезда, а железная дорогая начала ржаветь и зарастать травой. Итто ушёл. Томато пропал. Остаюсь в противном уединении с собой, в глуши заброшенного вокзала, заранее зная о неравных силах в схватке против парня в отражении тёмного экрана.

Чищу зубы — вспоминаю, как сильно смеялся Томато, узнав о том, что я потерялся в торговом центре, будучи увлечённым открывающими широко рот рыбами в аквариуме. Мою посуду — в деталях вижу уроки рисования, приколы Итто над моими каракулями, которые напомнили ему дырявые носки, а не жирафа. Чем больше ярких картинок подобных моментов предстают на повторе, на заевшей плёнке моей жизни, тем сильнее зарываюсь в одеяло и плачу от безысходности. Разве изменится что-то на новом месте?

Со мной такое впервые. Не понимаю, почему чувствую себя именно так. Неужели я настолько травмировался из-за человека, который до этого вызывал у меня одни лишь положительные эмоции и чувства?

Закрывая глаза, вижу отнюдь не темноту, а своё сожаление. Смотря в зеркало, не верю, что какое-то пятно в нём — я. От сияющего Кадзухи, гордости отца, не осталось ничего. Больше всего мне противно принимать поражение после долгой надежды и отчаянной веры в то, что судьба не повернётся ко мне задом, что Архонты смилуются. Я теряю людей до того, как могу показать нужду в них, что всё проделанное ими — ценится, но запоздало. Никому не понравится вечный размазня и нюня. Нормальные люди живут настоящим.

— Это правда ты?

Даже сейчас, мгновение тишины следом за моим ответом на том конце провода кажется удушающим. Минувший год одиночества накатывает так резко, мне не удаётся заставить себя улыбнуться, хотя я должен, ведь он звонит мне. Спустя столько времени, получая желаемое в данную секунду, не могу нормально отреагировать.

Рука дрожит так сильно, что приходится подключать вторую, дабы телефон не упал. Сердце будто не бьётся и замирает воедино с дыханием.

— Я думал, ты не будешь меня искать, — он говорит это с лёгкой насмешкой, отчего сажусь на корточки и замираю. Желудок скручивает от волнения, меня бросает то в холод, то в жар. Его голос не совпадает с моими представлениями, а реакция на листовки о пропаже ставит меня в ступор. Немного разочаровывающе.

— Нет, нет.. Как бы я мог? Где ты сейчас?

— Не так далеко, как ты думаешь.

Поднимаюсь, как ошпаренный, крутясь вокруг своей оси похлеще, чем умеют совы. В поле зрения никого, кроме нескольких девушек. За деревьями тоже пусто. На что я надеялся?

— Давай встретимся и поговорим, пожалуйста.

— А ты скучаешь?

Этот вопрос настораживает ещё больше. Разве это не очевидно? Я приехал в Сумеру ради него. Слышать такое больно.

— Скучаю.

Приглушенный смех не одного человека, а компании, чётко слышится из динамика. Скулы сводит от непонятной обиды.

— Скажи, какая твоя любимая группа? — решаюсь спросить то, что поможет мне определиться с выводами.

— Та же, что и твоя.

— А любимый участник?

— Твоя мама.

Истерика на том конце вынуждает убрать смартфон от уха из-за громкости. Секунды, проведённые в разговоре, продолжают идти. Нажимаю на красную кнопку окончания звонка. Это не Томато, он бы никогда не стал вести себя так. Вздыхаю, от бессилия сажусь на асфальт, подгибаю под себя ноги. Он немного печёт, нагретый с самого утра в такой жаркий день.

Со стороны решивших разыграть меня подростков "прикол" слишком низок. Насмехаться над чужим горем — отвратительно. Я понимаю, что моё объявление выглядит смешно, но это то же самое, если бы пропал родственник. Томато дорог мне не меньше, чем папа. Почему это происходит со мной?

Солнце медленно садится за горизонт, а моя вера вместе с ним. Ещё один цветок сирени оказывается в банке.

***

Шум и гам студентов, пытающихся ворваться в аудиторию сквозь толпу, вызывает ещё больше беспокойства. В первый учебный день здесь даже не протиснуться. Стоит приходить на пары раньше, а не за пять минут...

Аудитория огромная, как раз рассчитана на несколько групп нашего потока. Медленными шажками продвигаюсь по лестнице наверх, ожидая очереди. Парень передо мной сумкой задевает чьи-то листы, они падают мне на ноги. Шиплю от неожиданной боли, тут же нагибаясь за ними и какой-то железякой, заставляя других вокруг меня сдвинуться. Поворачиваюсь к студенту, протягивающему руку за своими вещами. На столе лежат что-то похожее на шило и телефон с открытым диктофоном. Отдаю ему всё и тороплюсь занять место на втором ряду парт, другие же идут выше и выше. Скарамучча бегло кивает в знак благодарности. Вот значит, как он будет писать лекции. Ближе к доске наверняка расселись отличники и Скарамучча, у которого выбора особо нет. Спереди мне машет Горо, который оказывается не так далеко.

Полтора часа прошли в муках и напряжении в кисти руки, приходилось строчить и строчить, чтобы успеть всё записать. Поначалу кроме голоса быстро диктующего преподавателя слышались резвые проколы бумаги, однако после двадцати минут мой одногруппник сдался. Хоть мне видно только его затылок, от его ауры исходило раздражение.

Вторая пара — практическое занятие, радуюсь, что будет только наша группа, без толпы других студентов. Ориентироваться в огромном здании универа всё ещё задача не из лёгких, тем не менее недоумевать с одногруппниками вместе веселее, чем одному.

— Как тебе? — Горо садится рядом точно так же, как на знакомстве с кураторшей. Последнее занятие я проведу не в одиночестве.

— Тяжело, — честно делюсь переживаниями. — Я исписал шесть листов, но не запомнил ничего. Не могу писать и думать одновременно. А тебе как?

— Солидарен с тобой, — он показывает тетрадь, в которой размашистым почерком слова чуть ли не сливаются воедино, некоторые на разной высоте относительно синей линии. Написано не меньше. — Я надеялся, нам хотя бы дадут время привыкнуть, — Горо кривится. Томато наверняка столкнулся с такой же проблемой. Ответы на сообщения он писал долго, а в жизни, возможно, ещё медленнее. — Ты реально успевал конспектировать такими красивыми буквами?

Я смотрю в свою тетрадь. По сравнению с творящимся адом у Горо, мой конспект выглядит идеально. А я думал, что перфекционизм покинул меня ещё прошлой осенью. Пожимаю плечами. Звенит звонок на пару. Перемена длится всего лишь десять минут, этого едва хватает, чтобы дойти до другого корпуса.

— Так, по местам быстренько, — розоволосая женщина уверенно проходит к своему столу и оглядывает нас. — Меня зовут Яэ Мико, если кто-то запомнит — замечательно, но не обижусь, если будете звать меня "извините". Я ваша преподавательница литературы.

Одногруппники хихикают, а мне становится как-то не по себе от её взгляда. Но юмор профессор Мико имеет точно...

— Наше первое занятие предлагаю провести в более игровой форме, чтобы вы подружились друг с другом. Разделитесь на группы по четыре человека, пожалуйста.

Мы с Горо мгновенно переглядываемся. Осталось найти ещё двоих.

— Извините, можно к вам? — слышу тихую просьбу. О, это же та спящая девушка. На первой паре она тоже сидела сзади меня.

— Конечно.

— Можете сдвинуть столы, если хотите, — предлагает преподавательница, все сразу же следуют этому.

На распределение уходит много времени. Одно из мест в нашей команде остаётся пустым.

— Нас двадцать четыре, — Горо подглядывает в журнал, затем чуть приподнимается, выглядывая оставшегося.

Пока копошусь с записью названия предмета и имени Мико на первой странице тетради, подходит она сама со Скарамуччей.

— Это обязательно? — его рука сжимает трость, она немного подрагивает. Сдаётся мне, работа в группе ему не в радость, то же могу сказать о себе, однако Горо и Лайла выглядят надёжными напарниками и людьми в целом.

— Да, это часть учебного процесса. Вот вам последний участник, — женщина улыбается и подталкивает его сесть. Скарамучча неловко складывает руки. — Так, внимание, — говорит уже громче, донося до всех, — теперь разбейтесь по парам, позже поменяетесь партнёрами, так что успеете со всеми поработать в вашей команде. Садитесь спиной к спине.

Переставив стулья, мы с Горо отворачиваемся друг от друга. Лайла как-то странно напрягается и покусывает губу, словно ей некомфортно в компании Скарамуччи. Мико продолжает:

— Один берёт бумагу и ручку, а другой загадывает что-то простое, что можно нарисовать. Вы должны описать словами предмет своему напарнику, при этом не называя его. Можно описывать форму, размер и текстуру. По такому описанию рисуете, а затем посмотрим и посмеёмся, как далеко вы были от истины.

Звучит не так сложно. На Камень, ножницы, бумага решаем, что первым рисую я. Горо хорошо объясняет, поэтому уже через две минуты на листе получается данго. Жаль, только карандашей цветных нет. Вскоре он угадывает снежинку, и пока Лайла и Скарамучча всё ещё переговаривались, мы сыграли дополнительный раунд.

Лайла сразу забирает Горо, я же сажусь на её место.

— Привет, я..

— Каэдэхара? — отвечает за меня, или же угадывает, так как интонация больше походит на нерешительную. По фамилии чересчур официально, но не высказываю ничего против. Как он вообще знает, что это я?

— Ага... Тогда ты загадывай, — склоняюсь над бумагой, готовясь напрягать воображение.

— Это что-то пушистое. Иногда громкое.

Судя по описанию, похоже на всё что угодно. Если громкое, значит, мне нужно изобразить какое-то животное. Откидываюсь на спинку стула, перебирая собак, тануки, котов, лисиц. По правилам задавать уточняющие вопросы не запрещено, и я начинаю обдумывать как правильно спросить. Затылок касается чего-то мягкого. Скрипит пол, Скарамучча отодвигается от меня.

— Ой, извини.

Он молчит, приглаживая затылок.

— Ты рисуешь? — спрашивает, пока я залипаю на то, как на его волосы попадают солнечные лучи. Голосовой помощник Скарамуччи говорит о моей оставшейся одной минуте.

— Да, сейчас.

Вот блин. Скорее всего это точно кот, потому карандашом быстро намечаю мордочку. Добавляю хвост и усы. Надеюсь, похоже хотя бы чуть-чуть.

— Меняемся, — Скарамучча берёт ручку по истечению времени и слегка наклоняет голову в мою сторону.

Что же мне выбрать, дабы ему не было так тяжело? Не знаю, незрячий он с рождения или нет, и это ставит меня в тупик. Яэ Мико вдруг пристально смотрит в нашу сторону, загадочно щурится. Поправляю чёлку, закрывая себе глаза и опускаю их к таймеру на телефоне. Ощущаю себя под прицелом.

— Это что-то красное с гладкой поверхностью, сочное, формой напоминает сердце. Часто в кулинарии встречается, — последнее добавляю, чтобы точно было легче.

Не могу не удержаться и не подглядеть боковым зрением на то, как он справляется. Одной рукой Скарамучча осторожно выводит линии, другой же несколькими пальцами обозначает места, в которых уже есть чернила. Такой способ сдаётся мне не очень удобным, однако вариантов у него немного. На бумаге вырисовывается помидор, причём почти идентичный к настоящему. Его лицо выражает полную отдачу процессу и сосредоточенность, он правда старается изо всех сил, несмотря на то, что это развлекательное задание. Почему-то начинаю улыбаться, уведомляю его о последних секундах на завершение.

Через минут десять, за которые мы с Лайлой поработали вместе и успели немного поваляться на партах, профессор Мико задала всем задание посложнее: из предметов, которые получились, нужно составить стихотворение. В какой-то мере это было ожидаемо, ведь у нас пара литературы.

Разложив шесть листков по центру, я еле сдерживаю смех от того, насколько мои закорючки выглядят ущербно. Рисование никогда не было моей стихией.

— Итак, у нас есть: данго, снежинка, луна, помидор, собака, наушники, гриб руккхашава, фламинго, радужная роза, звёздная ракушка, облако и..? — Горо смотрит на меня.

— Это кот, — смущённо выдаю. Правда он похож на волка и лису больше, чем на самого себя. — Я не представляю, как из этого можно что-то составить.

— Можно, но получится бред, — Лайла зевает. Мы все погружаемся в раздумья. Другие ребята выглядят явно активнее нас. — Я придумала первую строчку: "Под чистым небом расцветает в саду радужная роза".

— Хм... "Мерцает в песке ярко звёздная ракушка", — додумываю на ходу.

— "Из белоснежных облаков тихо падает снежинка", — подаёт голос Скарамучча.

Хлопаем друг другу, продолжая сочинять. Кабинет пропитывается возгласами и смехом, снимая всеобщее напряжение от новых знакомств. Наша команда хоть и разнится характерами, но приходится мне по душе: никто не перебивает друг друга, не грубит.

Вчетвером подходим к преподавательнице, даём ей прочитать результат работы:

"Под чистым небом расцветает в саду радужная роза,
Мерцает в песке ярко звёздная ракушка,
Из белоснежных облаков тихо падает снежинка.

В свете луны розовый фламинго танцует фанданго,
На праздничном столе на тарелках у всех данго,
Только помидора сочного нет ни у кого.

Под деревом дивная находка — гриб руккхашава,
Кот же носом воротит, не еда это для льва,
Собака с наушниками песню родную нашла, не заплакав едва".

Её лисий взгляд удовлетворённо пробегается по строчкам, затем по всем нам.

— Ну вы и намудрили, — она заливается тихим смехом. — Такого я ещё не видела, за креативность поставлю вам по пятёрке. Молодцы.

Мы даём друг другу "пять" и спокойно собираемся по домам.

— Никто не против, если я заберу рисунки? — мнусь, а сам молюсь, чтобы никто не захотел того же.

— Как хочешь, — безразлично произносит Скарамучча, выпрямляя трость и, чуть помедлив, уходит.

— Ты коллекционируешь что-то?

— Не совсем, но если они вам нужны, я не настаиваю, — отвечаю Лайле.

— Забирай, — Горо вздыхает, глядя на свой журнал в руках. — Пойду отнесу в деканат. Подождёшь?

— Могу сходить с тобой.

— Я с вами!

Вернувшись в общежитие, падаю на кровать лицом вниз. Сумка сама сползает с плеча, канцелярия в пенале звякает, встретившись с полом. Мычу нечленораздельно в подушку.

— Йоу, как жизнь? — дверь в комнату открывается, Хэйдзо подходит ко мне и взъерошивает волосы. Почему ему всегда надо испортить мою причёску?

— Неплохо, — я переворачиваюсь на бок. — А у тебя как дела? — тяну резинку, стаскивая её с волос.

— Лучше некуда. Слышал, среди первокурсников теперь слепой учится.

— В моей группе.

— Долго не протянет, — он включает греться чайник, гремит чашками.

Я поднимаюсь, убираю сумку к столу. Хэйдзо может быть прав, потому что уже в первый день у Скарамуччи возникли проблемы со скоростью написания лекции. Передвижение по универу в спешке, дальнейшие лабораторные и практические занятия — ставят под угрозу его учёбу. Мне самому не слететь со стипендии бы.

Тянусь к коробочке с гирляндой, которую прикупил для атмосферы в комнате. Всё до чёртиков серо и пусто, как моя жизнь. Пока вешаю её на скотч, так как ничем другим не закрепить, Хэйдзо наслаждается кофе, вынуждая приятным ароматом желудок выть. Точно, надо поесть.

Отхожу чуть поодаль и включаю гирлянду в розетку. За окном очень светло, чтобы оценить по полной, однако переливающиеся мягким белым светом лампочки радуют видом.

— Ещё только сентябрь, ёлку, надеюсь, ты не припрятал? — получаю скептический отзыв на свою попытку украсить наше унылое убежище.

— Можем тебя нарядить.

— О, спасибо за комплимент! Извини, я слишком красивый, чтобы тупо стоять в углу.

Я беру в руки телефон, даже отворачиваюсь от Хэйдзо, потому что мои глазные яблоки не выдерживают и до безумия хотят закатиться. Жизнь точно дала мне второго Итто.

«Сегодня первый учебный день, пока что мне интересно. Одногруппники вроде хорошие, преподаватели весёлые есть. Я скучаю, Томато, до сих пор пытаюсь зацепиться за что угодно, только бы найти тебя. Вчера мне звонили, притворяясь тобой. Одним словом — неприятно, я сначала практически повёлся. В общем, всё ещё жду и скучаю, знай это!».
1 сентября, 16:42
Не прочитано

— Кому так яростно строчишь? — Хэйдзо оказывается за моей спиной быстро, не давая времени среагировать. Его подбородок ложится на моё плечо. Дёргаюсь, роняю телефон на свою кровать.

— Испугал, — сердце правда начинает биться сильнее. Я вздыхаю, больше устало, чем обиженно. С экраном всё в порядке, если бы не спасительный сантиметр, что позволил приземлиться на одеяло. — Другу.

— Что за друг? С нашего универа? Или из твоей группы? Ты уже с кем-то закентился??

— Да так... Старому другу.

— Ты скрытный.

«А ты слишком любопытный», — крутится на языке. Прикладываю усилия, чтобы проглотить фразу. Отхожу от него к чайнику, дабы сделать себе чай.

За две недели проживания с Хэйдзо мнение о нём кардинально изменилось. Явно не в лучшую сторону, потому что он неоднократно нарушает моё личное пространство, шумит, возвращаясь под утро, так ещё любит поговорить перед сном, если никуда не уходит на ночь. Поначалу я его прихоти выполнял, и он даже посчитал меня лучшим на его опыте собеседником, хотя я просто слушал его увлечённые рассказы о его компании. Уже не знаю, как отстоять на худой конец своё законное спальное место, ведь Хэйдзо любит показывать мне смешные видео, ненароком прижимая к стене и занимая всё пространство. Шоколадки тоже "неизвестным" образом заканчиваются быстрее обычного.

Другой печальной вестью стало наличие тараканов в общаге. И то, что они просто есть, — меньшее из плохого. Их много. Больше это заметно на кухне, коменданты просят не оставлять еду, в комнатах в том числе, однако это мало чем помогает. Скоро планируют провести масштабную травильню.

Третья, наверное, наитяжелейшая проблема — плохой интернет. Он постоянно пропадает, жутко тормозит. Проще использовать свой мобильный, что тоже стоит немалых денег.

— Ох, Кадзуха, ты такой мечтательный. Попробуй говорить столько же, сколько думаешь, — Хэйдзо тычет пальцем мне в бок, я почти рассыпаю сахар на стол.

— Думаю, что хочу есть. Пойду жарить блины, — закидываю чайный пакетик, подхватываю чашку и ретируюсь в коридор. Для начала нужно проверить обстановку на кухне.

— Надеюсь, мне перепадёт несколько, — он облизывается, будто ему вот-вот накроют на стол в пятизвёздочном ресторане.

***

Горо буквально вываливается из своей комнаты, держа в руке берет от нашей университетской формы и параллельно закрывая дверь на ключ. Не скажу, что я тоже ей доволен. Её нам раздали на прошлой неделе и попросили относиться к ней с осторожностью.

Зубами Горо крепко вцепляется в бутерброд, и мне становится страшно за сосиску, которая вот-вот упадёт на пол. Он успевает её спасти, поворачивается ко мне с набитым ртом. На его лице читается приветствие, он бубнит что-то.

— И тебе привет, — зачем-то машу рукой.

Пока Горо дожёвывает, спускаемся на лифте вниз. Ходить вместе на пары мы стали недавно, никто из нас не опаздывает и обычно встаёт заранее, что приятно. До общежития ходим с Лайлой, но на полпути ей нужно идти другой дорогой.

На улице уже жарко. Вдыхаю утренний воздух и щурюсь от солнца.

— Будешь? — мне протягивают упаковку с жвачкой. Киваю и закидываю её в рот. Арбузная.

Среди зелени адхигамы, до сих пор летнего пейзажа, краснеющие пятна режут глаза. Немного замедляюсь, вглядываясь в листья клёна, то, как их тревожит ветерок. Разве они уже должны...?

— Пойдём, нужно занять места поближе, — торопит Горо, и я плетусь за ним с непонятными чувствами.

В аудитории только несколько сонных студентов, потому мы усаживаемся в первом ряду. Оставшееся время до пары Горо промывает мне мозги за журнал, который он ведёт и порядком устал бегать за преподавателями для каких-то подписей. Он сгорбливается над писаниной, я подглядываю в список студентов. Ниже себя подмечаю Скарамуччу Куцуки с двумя пропусками. Одногруппники сплетничают, что ему учиться слишком сложно, поэтому он собирается переводиться. Хэйдзо говорил мне похожее.

Справа кто-то садится, не придаю этому значения, пока не доносится "Вы нашли значок "Диктофон"". Скарамучча непринуждённо вставляет один наушник в ухо. Кажется, делает это для того, чтобы голосовой помощник не мешал остальным студентам. Все слухи оказываются просто слухами.

— Привет, — здороваюсь с ним, но Скарамучча, кажется, не слышит меня.

— Уже почти конец сентября, — Горо отвлекает меня, подав голос. Возможно, он бубнил это себе под нос, но его слова слышу настолько чётко, будто он говорит их в микрофон.

Конец чего? Достаю телефон из кармана, экран блокировки показывает двадцать девятое сентября. Преподаватель психологии оказывается в кабинете вместе со звонком и начинает лекцию, а я сижу в ступоре с трясущимися руками. Сегодня годовщина пропажи Томато, про которую я едва вспомнил. Как я мог забыть?! Мне становится до жути противно от себя. Под столом открываю наш диалог, закреплённый среди немногочисленных остальных. Всё во мне будто умирает, когда я читаю верхнюю надпись "был(а) в сети давно". Его аккаунт удалился. Вместо чёрной аватарки теперь инициалы ника. Горло сдавливает, хочется заплакать, неожиданно для себя глухо всхлипываю, и я уверен, что несколько студентов вокруг меня прекрасно слышат это. Вскакиваю с места, проталкиваюсь к выходу.

Прежняя тишина туалета сменяется моими рыданиями. Не понимаю, что теперь делать. Листовки не помогли, полиция бесполезна... Всё настолько безнадёжно, как и я без него.

Кто-то заходит, заставляя меня прикрыть рот руками. Почти задыхаюсь в попытке не выдать себя и хочу хлопнуть себе по лбу от того, что не додумался зайти в кабинку. Медленно оборачиваюсь.

— Камера, галерея, камера, домой.

Скарамучча яростно что-то ищет в телефоне.

— Да ёбаный рот! — неожиданно громко шепчет Скарамучча, идя прямо в мою сторону.

— Вам пришло новое сообщение от..

Он, по всей видимости, смахивает уведомление, после чего голосовой помощник заедает, продолжая говорить о сообщении. Эта сцена вызывает у меня неконтролируемый смех, и в этот момент понимаю, насколько мне сейчас хреново. Внезапно его трость спотыкается о меня, я испуганно поднимаю взгляд на Скарамуччу.

— Тут кто-то есть? — его голос среди повторяющегося "Вам пришл.. Вам пришло.." не оставляет мне ничего, кроме как рассмеяться во весь голос, выдавая себя.

— Ха-ха... Кхм, извини. Это я, Кадзуха, — уши постепенно краснеют. Мне правда стыдно.

— Ты плачешь? — он будто смотрит прямо в душу, хотя за очками ничего не видно.

— Н-нет, — вытираю остатки слёз с щёк. Голос дрожит.

— Выключение, — телефон в его руках тухнет.

Солнце из окна позади меня направляется прямо в лицо Скарамучче, и он слегка морщится от этого. Такое чувство, будто оно его любит и постоянно ищет. И ему правда идёт купаться в его лучах...

— Ладно, идёшь на лекцию?

— Не знаю.

— Тогда я пошёл, — он разворачивается и шагает обратно в аудиторию.

Чувствую, как слеза капает на рубашку. Захожусь в рыданиях снова, ослеплённый солнцем, горем и одиночеством. Если бы Томато только знал, как я в нём нуждаюсь. Сердце болит.