Когда завянет сирень

Меня с детства учили, что я должен помогать другим. Помогать слабым, нуждающимся, тем, кто попал в безвыходную ситуацию. Протягивать руку помощи, не требуя ничего взамен, ведь так и работает доброта, которую может услышать глухой и увидеть слепой. В младшей школе я переводил бабушек и дедушек через дорогу, собирал свои ненужные игрушки и отдавал в детские дома, делился записанными на дисках мультиками с друзьями. В средней же начал платить за развлечения и еду на гулянках с Гэнто, Акирой, Мамору и другими ребятами, давать списывать своё домашнее задание, дежурить после уроков вместо других. И всё так бы и продолжалось, если бы в мой класс однажды не пришёл новенький.

***

— Меня з-зовут Аратаки Итто, — мямлит полноватый мальчик, заламывая пальцы и сжимая их в кулаки перед собой. Только по этому жесту можно было понять насколько некомфортно он себя чувствует, стоя, как на расстрел, перед двадцатью пятью сидящими.

— Присаживайся на свободное место, — учительница указывает на последнюю парту, пустующую уже долгое время. — Познакомитесь с Итто на перемене, будьте дружелюбнее.

Весь класс с любопытством провожает его взглядом, пока он не усаживается. Начинается урок. Я открываю тетрадь, пишу дату и классную работу. Стараюсь выводить каждую букву идеально ровно. Из интереса поворачиваюсь назад: новенький неловко оглядывается, поправляет чёлку, закрывая ей половину лица и берёт ручку, готовясь конспектировать. Трудно ему будет у нас...

Урок проходил сумбурно: учительнице постоянно названивали, приходила медсестра, как обычно бывает после каникул, проверять детей на наличие вшей. Ненавижу, когда к моим волосам кто-то притрагивается... А в какой-то момент ребята стали шептаться, специально с каждым разом говоря всё громче и громче. И от этих слов было неприятно даже мне.

— Фу, от него так несёт.

— Хрю-хрю!

— На перемене в столовую быстрее него надо добежать, а то сожрёт всё...

— Там стул щас на атомы расплющит!

Я непонимающе смотрю на одноклассников, а потом на Итто, который закрывается учебником химии. От этого что-то сжимается внутри. То ли чувство справедливости пытается вырваться наружу, то ли банальное сочувствие. Пытаюсь сосредоточиться на материале урока, но в меня летит записка. Я несколько мгновений рассматриваю её: обычный клочок бумаги из тетради в клетку. Думаю, мне не стоит это читать. Нехотя передаю её дальше по просьбе, а затем раздаётся громкий смех. Тяжёлый вздох вырывается сам.

Звонок звучит резко и коротко. Записав домашнее задание в дневник, я собираю свои вещи. Учительница покидает кабинет, я хотел было последовать её примеру, как вздрагиваю от возгласа:

— Что это у тебя? — один из компании задир вразвалку подходит к парте Аратаки, рассматривает его пенал, а затем кидает его на пол. — Ой, уронил.

Одноклассники потешаются, а те, кому банально неинтересно — выходят из кабинета. Почему остальным плевать?

— Ничего, бывает, — пока Итто тянется за своей упавшей вещью, подходят ещё несколько мальчиков и берут висящий на крючке рюкзак.

Они начинают кидать его друг другу, словно играя в горячую картошку, кривясь каждый раз, когда у кого-то из ребят он оказывается в руках.

— Отдайте, пожалуйста. Я вам ничего не сделал, — нервно просит новенький, сильнее горбясь.

— Мы же просто играем.

Я поднимаюсь со стула. Вряд ли они начнут драку прямо здесь, поэтому собираюсь с мыслями и делаю шаг вперёд. Просто поговорю с ними, скажу, что так относиться к новым людям в коллективе неправильно... Рюкзак продолжает летать по кабинету, кто-то кричит «Пас», а потом «Кадзуха, лови!».

В мою сторону летит «игрушка», я успеваю только пригнуться. За мной с дребезгом бьётся стекло... После нескольких вскриков со стороны девочек в кабинете воцаряется такая тишина, что начинаю слышать, как громко дышу. Сердце будто падает в желудок и из последних сил начинает качать кровь, да так, что в ушах звенит.

— Пизде-е-е-ц. Что ты наделал? — спрашивает Гэнта.

— Я? Но это вы кидались... — в спину чуть ли не со свистом врезается ледяной ветер, я оборачиваюсь к окну. Осколки разлетелись по подоконнику, большая часть упала на улицу в снег. Чудом повезло, что меня не задело. От осознания того, что во мне могли спокойно оказаться несколько крупных кусочков, становится не по себе до лёгкой дрожи в коленках.

Дверь со скрипом открывается, из-за чего появляется лютый сквозняк, от которого каждый волосок встаёт дыбом. На пороге в растерянности застывает учительница. Я тоже не могу сдвинуться, только и делаю, что перевожу взгляд с её шокированного лица на переживающих за свою шкуру остальных.

— Кадзуха окно разбил! — вдруг кричит кто-то из толпы.

Стойте... Нет, нет! Эти слова контрастно горячо режут постепенно холодеющий воздух, вовсю работающие батареи вдруг кажутся максимально бесполезными. Я этого не делал. Слова застревают в горле, ни вдохнуть, ни что-то сказать совершенно не получается. Мне будто перекрывают доступ к кислороду и в то же время разрывают горло льдом.

— Это правда? — женщина подходит ко мне, грозно смотрит сверху вниз. Её брови сходятся на переносице, челюсть сжимается. Ещё никогда не доводилось видеть такие эмоции от неё. Во рту появляется какая-то горечь, а на душе противный осадок. Я у неё любимчик среди учеников.

— Да, мы видели!

— Я-я... — пытаюсь оправдаться, но даже не могу придумать, что сказать. Совершенно пусто. Чувствую, как щёки начинают пылать от стыда, опускаю голову к полу. Сквозь какой-то мандраж еле-еле распознаю слова в свой адрес о том, что я должен объясниться директору.

В его кабинете я побывал впервые. И ничего хорошего от этого не получил. А на что я надеялся? Выслушал монолог о том, что «хороший мальчик» поразил всех своим поступком, от меня не ожидали такого и очень разочарованы. Я тоже разочарован, потому что мне просто не хватило смелости разъяснить всю ситуацию и указать на тех, кто был виноват на самом деле. Мне не хотелось подставлять Итто, которому уже досталось, портить ему и так несложившиеся отношения с одноклассниками, потому что понимал, что случится, если назову всех пофамильно. И отцу рассказать правду тоже не смог, который спустя полчаса получил объявление о сумме за разбитое окно.

Если мои одноклассники находят себе цель, то ни за что так просто не отступят, присосутся к ней, как пиявки, будут питаться негативными эмоциями и истощать до тех пор, пока не станет скучно или найдётся кто-то ещё. Это их способ самоутвердиться, удержать авторитет и место в обществе. Они чувствуют и в полной мере ощущают свою безнаказанность, ведь ни одна их жертва не в состоянии постоять за себя и рассказать кому-либо об издёвках.

Когда ребята сформировали свою банду, я пытался возразить, объяснить им их неправоту. С меня только посмеялись и попросили не лезть, иначе со мной поговорят на языке боли. Но чем старше мы становились, тем более жестоки оказывались способы показать свою силу. И тем больше я понимал, что не смогу никому помочь, если буду вечно бояться оказаться на месте груши для битья. Но мне правда не хочется стать ею.

Пустой коридор тянется чуть ли не на километр, по крайней мере, так кажется из-за черноты в месте его конца. Шагаю медленно, почему-то с особым упорством пытаюсь сделать это как можно тише, чтобы не нарушать действующую атмосферу. Уроки закончились не так давно, но школа опустела вмиг. Останавливаюсь и поворачиваю голову к окну, в свете фонарей кружатся снежинки, даже блестят, если присмотреться. Младшеклассники во дворе бегают, кидаются друг в друга снегом, делают ангелов и даже лепят снеговиков. В общем, настоящее веселье у детей, такой снежной зимы не было давно. Становится грустно и до невозможности беспокойно на сердце. Сжимаю дверную ручку, мурашки пробегают по всему телу от холода металла. Вдох.

Удар, чей-то вскрик. И так снова и снова, вечно повторяющийся цикл. Невольно вздрагиваю, жмурюсь. Я могу вмешаться и пойти по ветке другого условия, конечный итог которого неизвестен, или пройти мимо, оставив уже имеющуюся последовательность инструкций без изменений. В такие моменты я всегда вспоминаю слова мамы: «Если ты видишь, что кто-то причиняет другому боль, то представь себя на этом месте. Ты бы наверняка хотел, чтобы тебя спасли и вытащили из этого кошмара Тогда помоги нуждающемуся, когда-нибудь он отплатит тебе тем же». Раньше меня останавливала перспектива побывать у директора и стать позорищем, а теперь мне уже не страшно даже получить удар в лицо. Если я правда смогу помочь хотя бы Итто, человеку, который с самого своего появления чувствует себя в нашем классе как в самом страшном кошмаре, то я буду ненавидеть себя, если не попробую.

А если облажаюсь? Если стану изгоем, больше не буду иметь людей, с которыми могу говорить на переменах или ходить куда-нибудь? Тогда... В таком случае я... Во мне что-то щёлкает. Спонтанно, как внезапный град или раскат грома, до меня доходит что-то, что я очень долго не мог понять: я давно на этом месте. Мой сосед по парте, Мамору, обращается ко мне только тогда, когда ему нужно списать домашку или контрольную. А так он делает вид, что меня не существует, и если выпадает возможность, то отсаживается. В столовой я обедаю сам, Гэнта и Акира объясняют это тем, что стол занят и вот-вот к ним присоединится кто-то. Мне ведь нетрудно поесть в одиночестве. Но место остаётся всегда. Просто оно не предназначено именно для меня. Когда учитель делит нас на группы для лабораторной работы, то я пользуюсь популярностью только потому что отличник. Такая простая истина, которая очевидно плавала на поверхности, была для меня невидимой, с идеальным зрением её было не разглядеть. А я думал, что у меня есть друзья.

Выдох получается неровный. Теперь я точно не пройду мимо. Толкаю дверь, открывая, да так, что она с размаху врезается в стену.

Звуки, приглушённо доносящиеся до этого, вдруг стихают, а многочисленные пары глаз с неким испугом, а затем облегчением, смотрят на меня. Больше всего на свете я не хотел встречаться взглядом с ним. Однако это получается совершенно случайно. В неярком освещении оттенок его глаз кажется даже не янтарным, а почти кровавым, и в них отчётливо видно настоящий страх, отчаяние, в этих радужках собралась вся пережитая боль человечества. Ни единого намёка на каплю надежды в этом бескрайнем океане страданий. А ведь прошла только неделя его пребывания здесь. Те секунды моего ступора стоили слишком многого.

— Чё надо?

На ватных ногах вхожу в школьный туалет, что используют совсем не по назначению. Внушительной речи я не придумал, в этом нет смысла. Иногда кажется, что лучше бы меня отдали в секцию борьбы. Не гитарой же мне размахиваться, инструмент жалко.

— Перестаньте, — не узнаю свой голос, что вдруг делается таким высоким. Как же страшно. Подхожу всё ближе и ближе, старательно игнорируя то, что боковым зрением вижу капли крови. Главное не смотреть. И желательно не дышать, что в таком месте и стоит делать. — Там.. там техничка идёт, лучше бы вам уйти, пока не заметили.

Звучит глупо и неправдоподобно. Но мои слова, на удивление, срабатывают. Гэнта, Акира, Мамору и другие мальчишки подхватывают свои вещи и оставляют нас наедине, из-за чего с плеч падает невыносимо тяжёлый груз. Врать я не люблю, но в таких случаях это вынужденная и довольно действенная мера. А упомянутую техничку боятся даже некоторые учителя, настолько она всем кажется жуткой.

— Правда кто-то идёт? — хрипло спрашивает Итто и пытается подняться.

— Нет, — слабовато улыбаюсь, протягивая ему руку. Сначала он недоверчиво разглядывает её с минуту, но затем всё же принимает.

Не могу разглядеть, насколько сильно он пострадал. Хватило только его взгляда и моего бокового зрения, чтобы понять, что одним лишь испугом Итто не отделался. Если бы я только пришёл раньше... От витающего в воздухе запаха крови становится тошно. Перед глазами мутнеет, опираюсь на стенку, в попытке сохранить равновесие и не грохнуться прямо на кафель. Нашёлся великий спасатель, сейчас, кажется, мне самому нужна будет помощь.

***

Меня резким движением ставят на колени, от их встречи с прохладным бетоном точно останутся синяки. Нужно просто потерпеть, подождать, пока все потеряют интерес, пока не наскучит. Я сам выбрал этот путь и пройду его до конца, насколько бы тернист этот путь ни был.

Гэнта опускается на корточки передо мной, выдыхает в лицо дым, из-за чего с отвращением отворачиваюсь и задерживаю дыхание. Такими темпами даже пловцы обзавидуются моим навыкам.

— Перед каникулами надо сделать что-то, что тебе на всё лето запомнится. А может, блять, на всю жизнь, — последние слова эхом разносятся по заброшке, повторяются несколько раз, отскакивая от стен, чтобы я точно понял суть сказанного.

Предплечье вдруг пронзает дикая боль, сначала даже кажется, что ко мне прикладывают что-то холодное. Хочу отдёрнуть руку, но хватка слишком сильная, у меня нет столько сил для сопротивления. Невольно в глазах в считанные секунды скапливаются слёзы, сквозь их пелену вижу, как об кожу тушат сигарету. С таким удовольствием, почти маньяческим оскалом бычок загоняют всё глубже, однако он надламывается под натиском. Прикусываю губу, дабы не закричать, заодно пытаюсь перебить одну боль другой. Такое ощущение, что руку окунают в лаву, а затем сразу же в студёную воду. По месту ожога проходятся ещё раз, уже новой сигаретой. Не могу больше держаться, изо рта вырывается болезненный стон.

— Молчать!

Получаю пинок в копчик от кого-то сзади, чуть не падаю на своего обидчика, но меня грубо отпихивают, и я оказываюсь на спине, ударившись лопатками. Хах, видно небо через дырень в потолке... Я питал надежды, что у них хотя бы есть принципы по типу «лежачего не бьют». Всё-таки бьют. В живот, в спину — куда кто достанет. Толпой. Люди, которых я когда-то считал друзьями. Гэнта был прав: я запомню это на всю жизнь. И эту дьявольскую улыбку. Слабак. Я чёртов слабак.

***

Домой я вернулся поздно, а как только за мной захлопнулась входная дверь, я даже пожалел, что не остался валяться на заброшке. В нос ударила вонь спиртного. Вешаю ключи на крючок, разуваюсь и ставлю обувь ровно. В гостиной шумит телевизор, подхожу ближе. Света от него хватает на то, чтобы увидеть спящего на диване отца и несколько пустых бутылок на кофейном столике. Из горла выходит какой-то рваный то ли писк, то ли всхлип. Снова хочется плакать. Я не могу его винить и понимаю боль утраты, но зачем давать столько обещаний, которые не в силах выполнить? Беру алкоголь в охапку и выбрасываю в мусорку, а затем чуть ли не забегаю в свою комнату. Кидаю рюкзак на пол и сам оказываюсь на нём, обнимая колени. По щекам текут горячие слёзы, от которых сразу становится противно. Сколько бы их не вытирал — тщетно. Последний раз я плакал на похоронах, мне казалось, что больше ничего не сможет вызывать подобные эмоции.

Шмыгая носом, открываю шкаф и тянусь к верхней полке. Нащупываю банку, ставлю на стол и снова тру рукавом глаза. Где-то была сирень... Весь ассортимент книжной полки меньше чем за минуту оказывается на полу с таким грохотом, что не только папа проснётся, так ещё и услышат соседи. Нужно быть тише, снова. Предплечье отзывается менее сильной, но всё же неприятной болью, когда его задевает одна из падающих новелл. Ну, хотя бы больше не печёт. Нашёл. На пустое дно неслышно опускается засушенный цветочек, олицетворяя единственную за последнее время частичку моей ненависти. Такой же беззвучной и действующей только в ограниченном пространстве — в самом мне. Не знаю к кому сильнее это чувство: себе или обидчикам. Кто-то сжигает спички, я же буду смотреть как быстро заполнится моя банка. Зачем? Наверное, чтобы жалеть себя.

Сходив в душ, кое-как обработав ожог и оценив начинающую темнеть гематому на животе, я просто падаю на кровать, сразу же жалея об этом. Всё тело ломит, не знаю, как завтра вообще поднимусь. Они уже не те трусливые восьмиклассники, простые отбирания вещей и разборки за школой или в туалете после уроков больше не приносят им былого наслаждения. Самые настоящие изверги.

Вибрация телефона вдруг кажется такой ненастоящей, будто это иллюзия, галлюцинации после того, как я приложился к бетону. Но телефон загорается в кромешной тьме, заставляя чуть сморщиться. Точно, я совсем забыл о своём новом знакомстве. Почему-то улыбаюсь, когда вижу с десяток сообщений.

«ко мне кот на улице пристал».
16:10

«мне нечем было его покормить».
16:11

«но я отдал ему свою эээ свои...».
16:13

«погладил короче».

16:15

«как у тебя дела?».
19:38

«кстати, ты уже задумывался о том, куда будешь поступать после школы?».
20:01

«я блять ненавижу мёд».

22:29

«походу я скоро сдохну».
23:51

«надеюсь, что у «Адептов» сингл выйдет быстрее, чем в прошлый раз».
0:00

«ты слышал демкуознакомительная/неполная версия песни?».

0:03

Аудиофайл
0:05

Включаю тридцатисекундный трек и откладываю телефон, поднимаю глаза к потолку. Среди этого ужасного дня всё же есть что-то хорошее. Отрывок, видимо, припева, звучит достаточно непривычно для «Адептов». Строчки в темпе адажио в исполнении Гань Юй действуют как колыбельная. Я едва не проваливаюсь в сон, но уведомление заставляет разлепить глаза.

«ты живой?».
0:08

«Да, прости за поздний ответ».
0:09

«Честно говоря, я чувствую себя ужасно».
0:10

«Я обычно в таких ситуациях беру еду у своего одноклассника. Он ненавидит колбасу, а мама всё равно делает ему бутерброды в школу. Кошкам, вроде, нормально заходит. Тем более вариантов у них не так много, голодным сидеть никому не хочется».
0:12

«Ох, поступление. Нет, думал, что подумаю потом, ха-ха. Но какие предметы буду сдавать вроде более-менее определился. А ты?».
0:14

«Мне понравилась демка, спасибо, что скинул её. Интересно, вся песня будет такая же по настроению?».
0:15

«Почему мёд ешь, если не нравится? Заболел что ли?».
0:15

Пока дожидаюсь ответа, то успеваю снова невольно сомкнуть веки. Опять засыпаю на только-только нормально начавшемся диалоге. И как только он может ещё так живо разговаривать после полуночи?

«что-то случилось?».
0:18

«у меня нет кого-то, у кого я мог бы одолжить колбасу :(».
0:23

«я тоже не думал».
0:24

«ага, чёт горло разболелось».
0:25

«зато могу в школу не идти, хотя там не так плохо, на самом деле».
0:28

«в последнее время слишком часто болею, ненавижу свой организм».
0:30

«Выздоравливай скорее, пей много тёплого. Не завидую в такую жару болеть, держись!».
0:31

Читаю несколько раз простое «что-то случилось?». Да, слишком многое... Если так подумать, то мы знакомы от силы больше суток, значит, никакого дела до моих проблем ему по сути нет, наверное, спросил из вежливости. Тем не менее после сегодняшнего хотелось бы поделиться с кем-то своими чувствами. Рассказать всё от начала до конца, чтобы хотя бы кто-то в полной мере понял, как я живу, когда по только зажившим ранам бьют снова. И никакой закономерности между этими ударами нет. Но таким образом выставлю себя нытиком, который не может сделать даже шаг в сторону того, чтобы что-то изменилось. Хотя, это правда. Я просто терпила. Напрашиваться на жалость в свою сторону? Ну уж нет.

«если тебе нужно выговориться, то я не против выслушать».
0:37

«но учти, что советчик из меня никакой».
0:39

От этих слов впадаю в ступор. Сколько бы раз в шуточной и завуалированной форме мне не предлагал это Итто, я всегда молчал, так как ему уж точно не стоит этого знать. А вот рассказать всё человеку, который на следующий же день может спокойно оборвать со мной все связи, и мы забудем друг о друге через неделю... Разве будет от этого хуже? Сердце отчаянно просит перестать плавать в этом болоте и принять спасательный круг, а мозг решительно твердит, что справлюсь сам.

«Всё нормально, спасибо».
0:42

«уверен?».
0:43

«Нет».
0:43

«тогда рассказывай».
0:45

«обещаю, что осуждать не буду».
0:45

«ну, только если кто-то из твоего рассказа меня реально выбесит».
0:46

«Прости, я, наверное, не смогу».
0:47

«да без проблем».
0:48

«как думаешь, какие на ощупь звёзды?».
0:50