15
Зимние каникулы наступают так же неотвратимо, как и каждый год, и…
Чонгук просто ненавидит это время.
В большой гостиной стоит огромная, под самый потолок, ёлка, как обычно украшенная в золотистой гамме и занимающая чуть ли не половину помещения. Там же и потрескивает поленьями камин, зажигаемый только раз в год. Весь дом пестрит мишурой, гирляндами из снежинок и огоньками, что и шага ступить невозможно, не наткнувшись на блеск игрушек. Фасад дома, как и сад, украшен сотнями мягко мигающих лампочек, хитро растянутых садовником между фонарями так, что создаётся впечатление, будто ты находишься в огромной беседке. Кто-то из прислуги, вероятно, считая это остроумным, развесил почти у каждого поворота пучки омелы, завидев которые Чонгук каждый раз боролся с порывом сорвать их и сжечь в том самом камине.
И всё это, наверно, должно только усиливать атмосферу праздника, но нет. Чонгуку совсем не хочется смотреть на медленно падающие с неба снежинки, не хочется сидеть в гостиной, укутавшись в плед, и вдыхать свежий запах ели под треск камина. Не хочется прогуливаться по заснеженному двору и искать по всему дому спрятанные слугами подарки, дежурно присланные родителями. Он не чувствует того волшебства, того ожидания, которое было в детстве – совсем давно, кажется – не видит смысла во всём этом. Мальчишка ощущает себя словно не на своём месте, будто оказался не в собственном доме, а в игрушечном, где всё точно так же, но искусственность чувствуется в каждой детали. Стены кажутся будто пластиковыми, готовыми в один момент разрушиться, не приносящими никакого уюта и ощущения дома.
Но окружающие люди мерещатся такими же, и это… Да, Чонгуку это намного страшнее.
Он всё так же встаёт ровно в семь утра, всё так же ест на завтрак овсянку и кланяется слугам, всё так же запирается в комнате и делает уроки или читает. Всё происходит по намеченной схеме, человеческий фактор будто бы и не вмешивается в расписание, а Гука всё больше накрывает понимание того, что вся эта система, вся череда одинаковых, как близнецы, дней, и одинаковых же на всё реакций за неимением возможности выразить свои истинные чувства, неправильны настолько, насколько это вообще возможно. Словно срабатывает какой-то механизм, заржавевший много лет назад, и он просто не может больше смотреть на всё происходящее так же, как ещё неделю, месяц назад.
Чонгук сотни раз прокручивает в голове последний разговор с Тэхёном. Как тот пытался оставить его у себя, говоря, что уже поздно для того, чтобы совершать такую длинную прогулку. Как уговаривал хотя бы принять помощь и позволить проводить, будто не слыша все аргументы Чона о том, что когда будет возвращаться, станет ещё позднее. Как не подходил слишком близко, однако всякий раз, когда рядом кто-то проходил, незаметно оттеснял его от этого кого-то. Как напоследок сказал, что ничего не ждёт в ответ, и что благодарность не нужна, только бы сам Чонгук позволял помогать себе, хотя бы иногда.
Слова кажутся неправдоподобными, ненастоящими, но действия… Невозможно делать вид, что действия Кима не имеют на него никакого влияния, в конце концов, врать самому себе хотя бы в этом нет никакого смысла.
Он боится, что это снова всё притворство, но чувствует себя неблагодарным до крайности хотя бы за то, что даже мысли не может допустить о том, что Тэхён ошибался. Ошибался, и теперь пытается эти ошибки исправить. Теперь, зная всю историю целиком, мальчишка не может относиться к нему так, как раньше, но и поменять отношение… Правда, очень сложно.
В Чонгуке словно разрываются, не находя способа примириться, две совершенно противоположные личности. Поверить невозможно, однако и делать вид, что осталось всё так же, не получается. Отделаться от прежней модели поведения, «перекроить» собственные мысли, позволить себе, наконец, действительно чувствовать, а не создавать видимость… Нет, это слишком непривычно, слишком пугающе, и, кажется, неотвратимо, что начинает болеть голова. Это даже смешно, насколько он не хочет расставаться с тем, что Гука мучает так долго, боясь того, что будет ещё хуже.
Чонгук почему-то уверен, что бы ни случилось, хуже, чем делает он сам себе, не позволяя открыть, наконец, глаза, не сделает уже никто.
Но это кажется настолько закономерным и въевшимся уже под кожу, от чего нельзя избавиться, что принимает обманчивый вид единственно верного, привычного, что не может быть неправильно.
Привычка, которая становится с годами такой же естественной, будто воздух, и от того ужасной, не может быть неправильной.
Не может, потому что без этой привычки Чонгук совсем не знает, кто он и есть ли он вообще без неё.
***
Дом закономерно пустеет к полудню тридцать первого декабря, хотя никакого приказа для прислуги не поступало. Остаётся только садовник, несколько человек из охраны, и повар, которому просто некуда идти – он живёт в доме прислуги, не имея при этом какой-то своей жилплощади. Это немного выбивает из колеи, потому что огромный дом кажется ещё более огромным и пустым, чем есть на самом деле, однако Чонгук почти уверен, что попробуй он сделать что-то, его бы не послушались. Прислуга подчиняется только родителям и их словам, он же, хоть и молодой господин, для них что-то вроде остаточного явления работодателей, что-то, что можно и не воспринимать в серьёз и делать вид, что действительно слушаешь только ради того, чтобы мальчишка не пожаловался папочке и тот не уволил. Чонгук прекрасно понимает своё положение в доме, однако получение мнимого уважения волнует его в самую последнюю очередь, и на это самовольство он просто закрывает глаза.
Так же, как ровно каждый год после того, как родители последний раз появлялись в этом доме.
Чонгук ещё утром отправляет Чимину сообщения с поздравлениями и ответ получает слов на сто, не меньше, с кучей смайликов и прикреплённым внизу фото самого Пака на фоне небольшой, но пушистой ёлки. В самом уголке, совсем нечётко и смазано, но всё ещё узнаваемо маячит Юнги, и это заставляет мальчишку напрячься. Вид старшего нельзя охарактеризовать, как сильно измученный или подавленный, но сам факт… Чонгук волнуется за хёна, потому обещает себе попытаться хотя бы поговорить с ним, чтобы если не помочь, то поддержать.
Так же он отправляет сообщение и Тэхёну, номер которого узнал у уже уходящей миссис Ли, хотя думает перед этим сто раз и ограничивается простым «С Новым Годом». Гук не уверен, должен ли был это делать, ведь не понимает, какие у них отношения и уместно ли поздравление вообще было, а после отправки почти сразу же жалеет, и, когда видит, что тот начинает печатать что-то в ответ, тут же выключает телефон.
Он всё-таки находит один из подарков. Совершенно случайно, потому что даже искать не пытался, просто кто-то из слуг, видимо, поленился прятать хорошо. Средних размеров коробка вываливается на него из ниши в коридоре так же неожиданно, как если бы оттуда выпрыгнула собака-динго, и довольно больно ударяет по голове, а потом с глухим стуком падает на пол. И Чонгуку совсем не интересно даже, уже как три года, он уверен, что ничего за них не изменилось – подарки, как всегда, дежурные и обезличенные, покупаемые только для того, чтобы что-то подарить, но…
Уже в комнате он осторожно, чтобы не повредить обложку – с изображением космоса и млечного пути, она кажется мальчишке действительно красивой, и Гук уверен, что сможет придумать, куда её приспособить – снимает упаковку. И оказывается совершенно прав. Внутри – планшет новой модели, даже ещё не вышедший в продажу, и сухое сообщение от матери, смутно напоминающее то, которое он получал три года назад, и ни строчки от отца. Хотя это, наверное, к лучшему. Чонгук не может представить себе то, что хотел бы от него получить или услышать, и не испытать при этом ещё большую… неприязнь, наверное.
Он крутит в руках увесистую белоснежную коробку с логотипом фирмы, понимая, что каждый его сверстник, получив такое в подарок, обрадовался бы безмерно. Но Чонгук даже представить не может, что с ним делать, и был бы намного более рад книге или тёплому шарфу, потому что в них чувствовалась бы забота, а не простое желание откупиться. Но, к сожалению, родители этого не понимают, и забытое ощущение праздника, появившееся на миг, когда мальчишка распаковывал подарок, тут же улетучивается.
Темнеет стремительно – если так можно сказать, ведь огоньки на улице никуда не пропадают, и в комнате сохраняется лишь полумрак – и на улице, где-то за тяжёлыми стальными воротами, слышатся первые фейерверки. Чонгук еле заметно улыбается, поплотнее кутаясь в своё одеяло, потому что это действительно хорошо, что у кого-то праздник действительно таковым и чувствуется. На первом этаже, в столовой, звенит посуда и глухо слышатся голоса оставшейся прислуги, однако он и не думает выгонять их. В конце концов, повар не просто так готовил полдня ужин, и то, что сам Гук к нему даже не прикоснулся, не делает его хуже.
Спать хочется действительно сильно, поэтому Чонгук, отставив коробку на прикроватную тумбочку, ложится в кровать. Он несколько секунд смотрит на коробку, ослепительно белую и будто светящуюся в темноте, и чувствует сильный укол в груди. Закусывает губу и закрывает глаза, отворачиваясь. Чувство, что всё совершенно не так, как могло бы быть, подкреплённое обидой ребёнка, который действительно ждал чего-то, а получил пустоту в руках, только усиливается. Салют всё продолжается, люди радуются, празднуют Новый год, а Чонгуку кажется, что всё это не на самом деле. Мальчишка видит это каждый год, каждый день, и череда обыденностей становится похожей на дежавю, повторяющееся из раза в раз.
Он почти проваливается в сон, когда слышит непонятный шорох, а потом – как поворачивается дверная ручка. Чонгук напряжённо замирает, распахивая глаза, и, когда ничего не происходит, резко разворачивается, только для того, чтобы наткнуться на удивлённое лицо Тэхёна, замершего в дверном проёме.
- Ты что здесь делаешь? – Чонгук шепчет отчего-то совсем тихо, прекращая любое движение, и только смотрит на то, как огромный белый помпон от шапки Санта Клауса ударяется о щёку Кима при каждом движении.
- Пришёл поздравить тебя? – парень звучит так же неуверенно и тоже шепчет, неловко сдувая мешающий помпон, - Прости, я думал, что не разбужу, - Ким бестолково мнётся на месте, сжимая в руках свой рюкзак, и смотрит на младшего извиняющееся, - Я… Просто оставлю тут… Оставлю, и уйду, хорошо?
- Нет… Нет, - мальчишка садится на кровати и нерешительно смотрит на старшего, - Я думаю… Я не буду против, если ты… Я могу предложить…
Чонгук опускает глаза и зарывается пальцами в волосы, пока одна часть сознания вопит о том, что надо непременно выгнать Тэхёна из дома, а вторая – что он должен хотя бы поздравить в ответ, да и охрану ещё никто не отменял, и…
- Я не могу настаивать, - старший улыбается шире, делает всего один шаг в комнату и останавливается, не решаясь нарушить личное пространство, боясь вызвать у Гука ту же реакцию, что и в прошлый раз, - Я просто…
- Зато я н-настаиваю, - он совсем не уверен, может ли такое делать и зачем всё это, но чувство того, что всё вокруг наконец-то перестаёт оставаться только пластиковым, не даёт времени на раздумья.
Сердце сжимается от непонятного нетерпения и тревоги, как перед результатами экзаменов. Чонгук готов поклясться, что никогда бы раньше не сделал ничего подобного. Но именно поэтому и делает. Слишком необоримо желание сделать что-то «из ряда вон» хотя бы для себя, а Тэхён… А Тэхён, как бы это ни было иронично, оказывается единственным, кто находится рядом. Кто может помочь. Может вывести его отсюда.
Почему именно сейчас?
***
Чонгук смотрит на Тэхёна, который, согнувшись в три погибели, дремлет в кресле, и чувствует пик противоречий, возникших за эти несколько дней. На коробке с планшетом лежит полупустая упаковка медовых печений, которые приготовил Ким, а рядом - книга "Сборник душ", с ярко-жёлтой, немного пугающей обложкой. Чонгук успел прочитать немного – в темноте это не очень удобно – и уже успел понять, что сборник крайне интересен.
Он смотрит на Тэхёна и разрывается от желания попытаться исправить с ним отношения и оттолкнуть как можно дальше, ведь страх до сих пор живёт внутри мальчика. Невозможно продолжать так же, потому что стоять на месте – явно не то, что сейчас нужно. Только вот… Только вот что об этом думает сам Ким?
- Что ты хочешь от меня? – мальчишка чуть придвигается к старшему и издалека, со своей кровати, смотрит на умиротворённое лицо, - Что мне делать?
- Просто позволь помогать тебе.
Чонгук дёргается и больно ударяется спиной о деревянное изголовье кровати, широко раскрытыми глазами глядя на проснувшегося Кима.
- Ч-что?
- Просто позволь, - он садится прямо и смотрит на нервничающего мальчишку, жмущегося к стене, - Я знаю, насколько сильно я навредил тебе, но… Я знаю, что ты не всесилен, я вижу, как тебе тяжёло. Из-за меня, из-за родителей. Я не могу сделать больше ничего, не могу изменить, - Тэхён встаёт и подходит к замершему Гуку, улыбаясь мягко, стараясь успокоить, - Просто разреши разделить это с тобой, ладно?
Чонгук смотрит на него несколько секунд, чувствуя, как сердце щемит, не справляясь со всей палитрой чувств, и боится сделать хоть что-то. Каждое действие кажется фатальным, чувство, что именно сейчас оно даст начало изменениям, крепнет с каждой секундой. Мальчика совершенно не знает, чего хочет. Ему действительно нужен совет - а рядом только Тэхён, и это действительно настолько и ужасно и прекрасно одновременно, что просто невозможно оценивать здраво. Тэхён рядом почти всегда, когда больше никого нет, и всегда был, даже если раньше воспринимался по-другому. Это слишком…
Это то, что невозможно изменить.
- Да, - мальчишка кивает нерешительно, поднимая на старшего взгляд, - Да.
Говорить уверенно всё равно не получается, но Чонгук хочет верить, что хотя бы не выглядит жалко. Привычная реальность трескается под натиском его решения, Гуку не за что хвататься, и эта неизвестность немного пугает, но одновременно и обнадёживает. Мир постепенно теряет искусственные краски – возможно потому, что искусственным перестаёт быть и сам Чонгук – медленно, но неотвратимо.
- Спасибо.
Чонгук совсем не верит, что Тэхён говорит это. Он только кивает заторможено и нерешительно пододвигается в сторону, освобождая место для старшего рядом.
Всё должно рано или поздно измениться, Чонгук знает это.
Однажды это и с ним случится. А пока… Пока Чонгук просто рад тому, что смог преодолеть себя хотя бы на капельку, и Тэхён, сидящий рядом и с увлечением рассказывающий, как упал с ограды, пытаясь перебраться, этому только доказательство.