13
Время летит как-то слишком быстро, и Чонгук совсем не успевает в нём ориентироваться. Это пугает немного, но, на самом деле, так, кажется лучше, чем если бы оно тянулось, словно резина.
Чонгуку кажется, что только вчера разговаривал с Чимином. Кажется, что только вчера от переизбытка эмоций и всепоглощающей тоски не плакал – выл, словно запуганный зверёк, у старшего на плече, чувствуя себя только хуже от его тёплых рук, обнимающих и согревающих. От понимания того, что это ведь должны быть на месте Пака родители, которых нет вообще никогда. От того, что Чимин, со всей заботой непривычной, с тёплыми улыбками и маленькими ладошками, Чонгуку стал намного ближе, чем они.
Чонгуку кажется, что только вчера он, не в силах превозмочь головную боль и тошноту, бродил бездумно по дому, опираясь ладонью о шершавые стены. Мальчишка чувствовал себя снова маленьким, и это были не самые лучшие ощущения – в памяти неконтролируемо всплывают всё новые и новые воспоминания, совсем не приятные, пропитанные страхом и холодом, иногда даже болью, и Чона каждый раз передёргивает. Своим уходом Тэхён приносит не только мнимое успокоение, но и вполне настоящее, больное беспокойство, которое окутывает тонкими липкими нитями и которое ему постоянно хочется с себя стряхнуть.
Чонгуку кажется, что только вчера он в первый раз перешёл порог университета, только вчера отпраздновал свой день рождения - однако прошло уже четыре месяца, и на носу первая сессия. Для остальных первокурсников – сущий ад, однако для Гука – способ ещё глубже уйти от проблем.
Чонгук полностью погружается в учёбу, и немного жалеет даже, что у Чимина заканчивается практика. Новый – точнее, основной – преподаватель оказывается пожилым мужчиной с неприятным смехом, потными красными ладонями и привычкой хватать его за руки и удерживать так некоторое время, а ещё стоять у парты мальчишки пару напролёт. Гука от него воротит сильно, но он заставляет себя сидеть с ровной спиной и не отдёргивать руки, потому что учёба ближе к концу октября выходит не просто на первый план, а становится основной причиной вести хоть какую-то осознанную деятельность.
Чонгук не видит Тэхёна больше месяца, но совсем не обращает на это внимания. Чонгук постоянно носит с собой дезинфицирующее средство, которое пахнет совершенно неприятно и громоздко оттягивает рюкзак. Он тайно надеется, что профессора отпугнёт запах, однако тому, кажется, совершенно плевать. Мальчишка продолжает одиноко сидеть за своей партой, однокурсники так и не проявляют желания составить ему компанию, однако больше в окно не смотрит. Слишком велик риск увидеть там Тэхёна, а Чонгук совершенно не представляет, как отреагирует на него.
Время летит слишком быстро, а Чонгук остаётся на месте. Остаётся всё таким же запутавшимся и жалким, как в середине октября, когда он в последний раз видел Кима.
***
Чонгук судорожно дышит и хватается ломкими бледными пальцами за края кофты, стараясь натянуть её как можно ниже. Он опускает голову, чтобы не видеть проходящих мимо студентов, вжимает её в плечи, лишь бы те не заметили его. Мальчишка судорожно кусает губы, стараясь переключиться на боль, но руки начинают неконтролируемо трястись, а к горлу подкатывает болезненный ком, и Гук просто не понимает, как может остановить это.
Приступы панических атак давно не преследовали Чонгука – на самом деле, никогда после того дня в середине октября – и теперь, когда замешательство вместе со страхом, подправленные неплохой долей тревоги, вернулись вновь, совсем захлебнулся в них, не имея возможности сделать хотя бы глоток свежего воздуха.
О, наш малыш сдал?
Чонгука передёргивает и он остервенело трёт ладони о жёсткую ткань свитера, дрожащими пальцами цепляясь за вязаные мотивы и нервно, не в состоянии координировать движения, отдирает их вместе с шерстяными однотонными нитками. Стереть невидимую, но ощутимую тоннами, грязь не получается, и мальчишка горбится сильнее, острыми лопатками до боли вжимаясь в холодную стену.
Милашка, поделишься с нами конспектами? Ты же не будешь жадничать, да?
Это не смешно даже, потому что… Какого чёрта второй раз за неполные полгода? Чонгука мутит сильно и во рту слюна становится вязкой и горько-кислой. Что он сделал такого, чтобы быть магнитом для таких… таких, как его однокурсники, таких, на которых даже слов не находится? Ему отчаянно хочется прийти домой и старой «опасной» бритвой, которая отчего-то хранится в кабинете отца, исчертить лицо, а потом и всё тело. Идея не кажется глупой, потому что такое внимание к себе, от которого он сам не может отстраниться никак, не может восприниматься Гуком как-то логически.
Его однокурсники, прислуга, отец, мать – всегда говорили, что жертва виновата сама. Будь то ограбление, изнасилование, убийство… Жертва – виновата, потому что оделась слишком вызывающе, потому что не смогла постоять за себя, потому что плохо спрятала деньги, потому что, выходя ночью на улицу, явно напросилась сама.
Чонгук будто снова ощущает прикосновения к рукам, к лицу, будто снова слышит издевательский смех и ощущает себя восковой куклой. Нет никаких сил двинуться, даже рот открыть не получается.
Чонгук думает, что сам виноват тоже. Потому что ни разу ничего не сделал, потому что не смог даже мускулом двинуть, потому что…
А ты миленький… Не хочешь развлечь нас?
Мальчишке кажется, что его сейчас вывернет наизнанку. Голоса звучат в голове снова и снова, чужие руки, которых, кажется, сотни, а на самом деле всего с десяток, снова и снова хватаются за его собственные, дверь аудитории снова и снова ударяется об стену, а быстрые неровные шаги снова и снова отдаются в пустом коридоре. Потому что Чонгук последний из группы, и, кажется, из потока вообще сдаёт зачёт, и совсем не ждёт того, что его кто-то может поджидать в пустующей аудитории. Потому что тяжёлое дыхание до сих пор чувствуется где-то рядом, потому что здесь, в закутке в новом корпусе, где старшие курсы, ему хоть немного спокойнее.
Чонгук старается вспомнить, продезинфицировал ли руки после пары литературы. Старался думать о том, что с его деньгами удастся всё наладить, что декан только рад будет, что Чимин, конечно, снова расстроится, но…
- Чонгук?
Мальчишка вздрагивает крупно, ещё сильнее жмётся к стене, чувствуя, как кофта из-за трения натягивается на плечах, опускает голову ещё ниже и судорожно пытается слиться с покрытой облупившейся краской поверхностью. Чувство вины вновь накрывает волной, мешаясь с паникой, и Гук кусает губы, пытаясь выстоять под натиском эмоций. Он не знал, что вновь услышать чей-либо голос будет для него настолько сокрушительно.
Вдруг не заметит?
- Чонгук!
Всё-таки увидел.
Чонгук вздрагивает, когда плеча касается тёплая ладонь, которая словно прожигает сквозь ткань сбившейся куда-то вбок кофты на его коже отпечатки. Он рефлекторно расцепляет пальцы и замирает, как провинившийся ребёнок перед старшим, и не торопится поднимать головы. Из-за потока эмоций он не понимает, что не так, но чувствует, что что-то не то происходит точно, и не желает это только лишний раз показывать.
- Что ты здесь делаешь? – удивительно, как голос всего за три фразы может изменяться. Тэхён, кажется, замечает состояние младшего, видит даже больше, чем Гук того хотел бы, и добавляет в голос непривычной – кажется, им обоим – мягкости и успокаивающих ноток, - Иди сюда…
И в противовес сам тянет мальчишку на себя, пока тот судорожно хватается за лямки рюкзака, надеясь, наверное, на то, что тот своей тяжестью поприпятствует скольжению кед по скользкому полу.
- Что случи… - старший проглатывает слова, как только на него поднимают глаза, покрасневшие в уголках, из которых, кажется, вот-вот покатятся слёзы, - Чёрт!
Чонгук так и знал, что ничем хорошим это не закончится. Знал, что нужно упираться до последнего, не поднимать голову, оставаться в этом закутке… И вот теперь его куда-то тянет за собой Тэхён, и – что ужасно и неприятно – Гук не может найти в своём в миг растерявшем все силы теле какой-либо стимул сопротивляться.
Иди к чёрту со своими эмоциями, Чон Чонгук. Никого не волнует, насколько тебе хреново. И тебя не должно волновать тоже.
***
Тэхён сидит в своём сотни раз заштопанном кресле-подушке, и смотрит на младшего, который пристроился аккурат напротив. Чонгук сидит на краю его незастеленной кровати, и Киму сейчас совершенно не стыдно из-за того, что на постельном белье Мстители, зато вот то, что мальчишка, вообще-то, лежать должен, а не ютится на самом уголке, пульсирует в голове. Парень вертит в пальцах с поцарапанными костяшками чашку с горячим шоколадом – к отчиму приезжала сестра с малолетними племянниками, и оставила после себя целый запас таких вот непривычных в их доме вещей - и не решается отдать её Гуку. Мальчишка рассматривает свои пальцы, которые совсем немного выглядывают из тэхёнового свитера, который тот насильно надел на мальчишку при выходе из университета, и выглядит таким потерянным и хрупким в этой вещи, что рыжему становится больно дышать. Ну не может парень его возраста выглядеть, как подросток в ранней стадии, а вещи вообще не должны так висеть, даже специально «растянутые».
Тэхён опускает взгляд на чашку и гипнотизирует островки взбитых сливок, которые должны были получиться красивым облаком, а напоминают полупотонувшие айсберги. Он не видел Чонгука уже больше месяца, сознательно стараясь избегать его, чтобы не бередить и без него разодранные раны своим присутствием, и теперь чувствовал себя так, будто бы попал в музей. Дотрагиваться нельзя в любом случае, смотреть – только определённое время. Мальчишка кажется фарфоровой куклой, к которой притрагиваться страшно, и рыжий действительно не уверен, выглядел ли тот так в их последнюю встречу.
У Тэхёна ни одной связной мысли, только вина скребётся между рёбер и ещё желание помочь, которое неизвестно как осуществить – парень помнит, что тогда сказал Чонгук, и выбивать это из памяти не собирается, потому что на самом деле заслужил. Он, стараясь не выдавать себя, скользит взглядом по сведённым коленям младшего, которые кажутся слишком острыми в каких-то бесформенных штанах, по переплетённым тонким пальцам. По складкам собственного свитера, который вдруг кажется слишком громоздким, по тёмной макушке с торчащими непонятно от чего прядями, и по аккуратным ушам, которые чуть красные от холода, наверное. Кима эти уши почему-то умиляют безумно, сразу перед глазами тот малыш, которым, Чонгук был добрых тринадцать лет назад, а ещё хочется улыбаться, как дебилу. Потому что серьёзно – кого бы не потянуло на не очень интеллектуальную улыбу при виде этого чуда?
Тэхён не знает, но разумно старается держать свои дурацкие порывы при себе, помня, что вообще на километр приближаться не должен после того, на что хватило ума сделать.
Тэхён хмурится, потому что Чонгук ему ничего не говорит и вообще не разговаривает вот уже почти час, ровно с того момента, как Ким привёз его в свою квартиру. Он сам не знает, может ли вообще заговорить, но безумно хочет вырвать мальчишку из его этого состояния, хочет свести свою роль в его жизни к минимуму – но, кажется Тэхёну, это взаимоисключающие понятия.
Чашка, которая никак не хочет остывать, неприятно обжигает пальцы, которые уже довольно сильно покраснели, а Тэхён до сих пор не знает, что с ней делать. Он вообще понятия не имеет, что в принципе сейчас должен делать – рыжий думает, что Чонгуку в этой квартире, чистой и словно с фотографии до его спальни и разгромленной и словно после атомного взрыва в ней, неуютно. Конечно, не из-за квартиры, а из-за самого Тэхёна, но ничего не может с этим поделать. Оставлять мальчишку в том коридоре в таком состоянии не было даже возможным вариантом, и парень, наверное, действовал по каким-то инстинктам, когда буквально тащил его домой, только уже в собственной комнате осознавая, что, по идее, мог запросто получить по лицу. Но почему-то не получил, и это немного успокаивает, что ли.
Тэхён совершенно не знает, что делать, тупо умиляется розоватым ушам и чуть ли не плакать готов от того, что, кажется, Чонгук немного – даже меньше, чем просто чуть-чуть – начал привыкать к нему.
Чонгуку явно неуютно, но он хотя бы не отодвигается от Кима в самый дальний край комнаты, прячась, и Тэхён внутренне радуется этому, как второму дню рождения. Однако он совершенно не знает, что сказать, чтобы хоть немного улучшить результат, и когда Гук поводит плечами, болезненно хмурясь, считает это за дар небесный.
- Ты... Ну... – парень тормозится вдруг совсем глупо, видя, как напрягается младший, и заслуженно называет себя идиотом, - Я имею в виду... Я могу сделать тебе массаж?
Получается криво и совсем не так, как было в голове, но Чонгук вскидывает голову и удивлённо таращится своими глазищами на Тэхёна, и тот готов хоть ещё раз себя придурком выставить, хоть бы тот начал реагировать хоть как-то. Он бестолково крутит в руках чашку, наверное, слишком сильно, потому что несколько горячих капель попадают на тыльную часть ладони, и, теряясь под всё таким же удивлённым взглядом, протягивает её младшему.
- Спасибо, - несколько отрешённо говорит Чонгук, принимая её в руки, и кое-как сдерживается от того, чтобы не зажмурить глаза – замёрзшим пальцам наконец-то хоть немного теплее. Он продолжает разглядывать старшего, который уже опускает глаза, боясь смотреть на Гука, и тихо вздыхает, - Думаю, нам нужно поговорить.
Тэхён дёргается, и Чонгуку кажется, что это как дежавю наоборот.
Тэхёну же кажется, что после «поговорить» младший будет от него дальше, чем Нил от реки Хан, и теперь уже он ничего с этим поделать не сможет.
- Я… - Чонгук прочищает горло, сцепляя пальцы в плотный замок, и, пересилив себя, смотрит в лицо старшему. Ким буквально кожей чувствует, что не хочет продолжения этой фразы, но сам себя затыкает, потому что, на самом деле, важно здесь только то, чего хочет Чонгук, - Я прошу прощения за то, что вызвал беспокойство своим взрывом. Я понимаю, что мало приятного видеть меня в таком свете, поэтому обещаю, что больше этого не повторится.
Тэхён моргает, приоткрывая рот, словно рыба.
Чонгук опускает ресницы, по привычке уже прикусывая губу, и осторожно отпивает из чашки. Вкусно. Он хочет сказать ещё многое, потому что чувствует какое-то болезненное доверие и тягу раскрыться Тэхёну, который так же раскрылся перед ним, но упрямо поджимает губы, и, как того требует этикет, почти незаметно смахивает кончиками пальцев остатки сладкой пены над губой. Жаль, что нет салфеток. Мысль приходит почти на автомате, и Гук криво усмехается ей. Смогли всё-таки выдрессировать из него домашнего послушного зверька с инстинктами, как у собаки Павлова. Иначе быть и не могло – не с его отцом точно.
Тэхёну снова больно дышать, потому что осознание вдруг бьёт по голове кувалдой. Он смотрит на Чонгука, на его сложенные на коленях руки, на ровную спину и чуть приподнятый подбородок, на острые колени в бесформенных штанах и на розоватые уши, и не может отделаться от ощущения, что никогда на самом деле не видел. Потому что в голове набатом бьёт одна простая истина.
Фарфоровыми куклами не становятся сами. Фарфоровых кукол кто-то делает, и всё равно, что было изначальным материалом – пласты хрупкого материала или не менее хрупкие люди.
Фарфоровых кукол создают, и Тэхён совсем не уверен, что сам не приложил руку к созданию одной такой.