12
Чимин до сих пор не может поверить, что это действительно происходит. Ему даже ущипнуть себя за предплечье хочется, как в детстве, чтобы проверить, не сон ли это всё и не игры его больного сознания.
Серьёзно, Чимин сдерживает себя из последних сил, да и то только потому, что не хочет казаться ещё большим идиотом, чем есть на самом деле.
Он не уверен, как вообще это произошло. После того разговора – если жалкие пару предложений оным вообще назвать можно – Пак перестаёт контролировать то, что происходит вокруг, растеряв даже те малые крохи понимания, которые у него были. Постоянные мысли, крутящиеся, как огненное колесо внутри черепной коробки, не дают сосредоточиться, кутерьма с документами только делает хуже, и даже то, что практики остаётся считанные дни, никак не прибавляет оптимизма. Чимин не может понять, зачем Юнги тогда сказал это, ведь мог же промолчать, не может понять, почему младший как-то незаметно, но очень ощутимо оказывается всегда рядом, так, что от его взгляда горит кожа и хочется куда-то спрятаться. Не может совсем понять того, почему Намджун, лучший ученик потока, между прочим, теперь шарахается от него, как от огня. Не может перестать думать о Чонгуке и о том, в какой мальчик оказался ситуации, сам рвёт душу на кусочки, чувствует себя словно мать, чересчур опекающая чадо, и, тем не менее, никак не может перестать об этом думать. Голова раскалывается, потому что факты, как части непомерно сложной головоломки, никак не складываются воедино, и Чимину кажется, может даже совсем не необоснованно, что он медленно начинает рассыпаться на части.
О чём Чимин думать не хочет совсем – так это о том, что Юнги начинает вести себя… Странно. Если к постоянному нахождению рядом он как-то привык, перестал почти обращать внимание даже, то к жестам, которые никак, кроме как заботливыми, назвать было нельзя, Пак привыкать не собирался. Ни к завтракам в пустой – чёрт возьми, Мин и тут пытается «угодить» - кухне, ни к чистой квартире, в которой как-то совершенно незаметно появляются мелочи вроде цветных ковриков и миниатюр в лаконичных рамках на книжных полках, ни к тому, что теперь пройтись по улице в расстёгнутой куртке и, тем более, без шапки, не получается совсем. Юнги умудряется действовать быстро, всегда ловит рыжего на самом выходе из квартиры. Чимина манипуляции младшего пугают однозначно, добивает его близость и совсем сшибает с ног какой-то инстинктивный, но от того не менее сильный страх, из-за которого Пак потом так и идёт до университета несколько кварталов закутанный, как неваляшка, и не смеет даже чуть расстегнуть молнию.
Чимина искренне бесит в себе этот глупый необъяснимый страх – ладно, Юнги пока ничего не сделал, так что такое проявление «быть на чеку» казалось каким-то гипертрофированным – но поступки Мина никак не характеризовались у него с чем-то хорошим, и парень просто не мог перестать постоянно находиться в напряжении.
Однако, как бы сильна не была нервотрёпка, Чимин, кажется, что-то упустил.
Потому что, чёрт возьми, ну каким образом он оказался в каком-то домике, пропахшим солью и водорослями, где из окна вид на бесконечное море и судна, что рассекают небольшие волны туда и обратно?
Чимин, определённо, упустил слишком многое.
***
- Тебе… Не холодно?
Рыжий вздрагивает, даже не пытаясь этого скрыть, и, оторвав взгляд от окна, внимательно смотрит на Юнги. Младший одет в какую-то огромную, тёмно-зелёную куртку, ткань которой слабо отливает изумрудным на свету, чёрную водолазку с высоким горлом и – как всегда – драные безбожно зауженные джинсы. Хотя, отстранёно замечает Чимин, будь у него такие же ноги, он бы, может, из вот таких вот джинсов и не вылезал даже, и передёргивает плечами, отворачиваясь.
Неприятно становится не от самой мысли о ногах Мина, а от осознания собственной ущербности.
- Это у меня спрашиваешь ты? – Пак передёргивает плечами, поправляя длинный, ниже колен, чёрный старый пуховик, неосознанно накрывая ладошкой заметный шов на бедре. Один из многих, - Будто бы тут юг…
Чимин хмурится и поджимает губы, сильнее кутаясь в своём пуховике, потому что действительно замёрз, и снова пялится в окно, хотя ничего в темноте не видит. Юнги знать о его состоянии совершенно не обязательно.
Чимин не замечает, как наступает вечер. Воздух на море, что ли, какой-то особенный, или организм берёт своё, но парень почти сразу после того, как оказывается в небольшом домике с плотными деревянными стенами, отрубается на целых пять часов. И он не уверен даже, дошёл ли до кровати, но то, что на ней просыпается хотя бы, уже хорошо. Если откинуть головную боль и Юнги, который вполне ожидаемо рядом, но, хотя бы, не на кровати, то всё вообще прекрасно.
Тем более Мин начинать разговор не спешит, а Пак уже привык к тишине.
Домик оказывается вполне себе миленьким, то ли выполненным под деревенский стиль, то ли деревенским и являющийся. Стены, пропитанные солью, от чего чихать постоянно хочется, старые ковры с витиеватым рисунком, такая же старая, но добротная и в отличном состоянии мебель, которая кажется Чимину в тысячи раз удобнее современной, накрахмаленные наволочки, тяжёлые занавески на окнах и обилие кружевных салфеток везде где ни поподя. Пока Чимин разглядывает его, получает возможность на некоторое время абстрагироваться от Юнги и вынужденного общения с ним, но теперь, когда Пак излазил всё строение вдоль и поперёк, избежать его никак не удавалось.
- Прости, что не подумал об отоплении, - Мин пробует снова, и вроде даже подходит ближе, но Чимин на это только фыркает.
- Мне всё равно, - говорит он, как заученную мантру, и молится только о том, чтобы от холода голос не задрожал, - Я же сказал, что не холодно.
Врёт, конечно, но уже привычкой становится как-то противоречить младшему.
- Прости, - повторяет Юнги, и Чимин напрягается, потому что ему кажутся в голосе младшего какие-то странные нотки.
Он хочет развернутся и спросить, что происходит, он привык доверять своим предчувствиям.
Но вместо того, чтобы получить ответ, Чимин утыкается носом в гладкую материю, из которой сделана куртка Юнги, чувствует на плечах тяжесть и на талии – через пуховик – чужие руки, обвивающие кольцом, но не особо сильно держащие.
Какого чёрта?
- Прости, но так, правда, будет лучше, - Юнги поправляет тяжёлый плед на плечах старшего, чтобы укутать того сильнее, и готовится получить в морду за свои действия, - Я же вижу, что тебе холодно.
Юнги, правда, готовится получить за своё самоуправство, и сильно, ведь, на самом деле, есть за что. Юнги почти чувствует кулаки Чимина на своём лице, но это, правда, того стоило.
Однако, вопреки всем ожиданиям, старший не двигается. Он утыкается лбом куда-то в плечо – с такого расстояния не разобрать, а отстраняться у Чимина не хватает смелости – Мина и кусает губы, тупо смотря перед собой, боясь шелохнуться.
С каких пор от прикосновений Юнги перестало выворачивать наизнанку?
Становится действительно теплее, и вместе с этим теплом приходит какая-то безразличная расслабленность. Чимину плевать совершенно, что его обнимают – и кто это делает – он тянется к теплу, будто в этом весь смысл существования, и только выдыхает чуть слышно, когда Мин неловко руки убирает с поясницы и мостит в карманах его чёрного старого пуховика, один из которых разорван по шву. Чимину только стыдно за это безумно, потому что младший проводит пальцами прямо по разошедшийся ткани, и Паку просто хочется провалиться под землю.
Наверно, Чимина просто достала это напряжённость. Наверно, Чимин просто устал.
- Ты знаешь, а мне мама звонила вчера, - говорит рыжий зачем-то, и чувствует, как Юнги напрягается, но, всё же, не прерывает его откровения, не известно с какой радости вообще прорезавшиеся, - Она рада, что я иду к своей мечте… А я ведь правда очень хочу преподавать, а раньше вообще учителем стать хотел, - Чимин шмыгает носом и чувствует, как лицу становится горячо. Простудился, однозначно простудился, - Я не хотел туда идти, я, правда, не хотел… Но там платили много, а у меня семья, я не мог… Я же там всего полгода пробыл, я же ничего такого… Я наркотики только раз передавал, и больше не… - Чимин сглатывает, чувствуя, что с каждым звуком говорить становится всё сложнее, и поднимает голову, чтобы посмотреть в лицо растерянному Юнги, - Меня туда друг привёл, такой же… И… И ты знаешь. Я передал их всего раз, и больше ничего, - парень чувствует, как жар становится ощутимее и глаза начинает «печь», а ещё как медленно возвращается головная боль, - Всего один раз… И ты смог отыскать его и использовать против меня. Зачем?..
Чимин смотрит на младшего и буквально физически ощущает, как груз на плечах, каждую минуту тянущий всё ниже, становится чуть легче. Чимину кажется, что если он расскажет ещё чуть-чуть, совсем немного, он сможет встать с колен. Плевать на всё, плевать на решётки – он и так всю жизнь в них, подходит то ближе к краю, то остаётся посреди комнаты. Он всегда в клетке и плевать на то, что прутья станут материальными, а не только выстроенными в голове.
- Зачем?
Юнги не отвечает ничего, только вдруг накрывает ладони Чимина своими, хмурясь от того, насколько те холодные, и сжимает их, не обращая внимания на то, что в карманах старшего это делать как-то совсем неудобно.
Чимин видит, как губы младшего – совсем бесцветные, но такие живые, ровные и, наверняка, мягкие, совсем не то, что его собственные, бескровные и искусанные до крови – двигаются, но не слышит ни слова. Чимин, кажется, снова отключается, потому что в сознании только эти бледные губы и тонкий подбородок, а потом – темнота.
Чимин оказывается в клетке, прижатый к решётке, обжигается холодом металла и не видит ничего, кроме неправильно огромных тёмных глаз на землисто-сером тощем лице с впалыми скулами и тонким носом.
Чимин смеётся хрипло и почти безумно, потому что клетки страшнее той, которую он придумал себе сам, нет никакой. Даже материальной.