10
Юнги сидит в гостиной на жутко дорогом и таком же неудобном диване и делает вид, что смотрит самый монотонный и бессюжетный фильм, который только можно придумать. Чимин, который впервые за несколько дней пребывания в доме выбрался из своей комнаты в присутствии младшего и теперь быстро и суетливо готовит себе что-то на кухне, кажется, верит.
На самом деле, внимание Мина давно уже не заострено на очередном плевке в сторону зрителей, которые только из-за знаменитого режиссёра и актёрского состава готовы отдать деньги за всё, будь то наискучнейшим действом в мире. Он, стараясь особо не привлекать к себе внимания старшего, наблюдает за Паком, чувствуя с каждой секундой всё сильнее груз собственной вины. Движения старшего резки и будто панически, тот старается свести все действия к минимуму и завершить готовку в максимально короткий срок, и совершенно не смотрит в сторону студента. Нервозность рыжего, кроме суетливости, выдаёт только напряжённая до боли в мышцах спина и опущенная голова. Юнги даже с такого расстояния видит закушенные нервно светлые губы, и от того, что Чимину настолько неуютно рядом с ним, да и вообще в его доме, парню хуже вдвойне.
Юнги напряженно вслушивается в тишину – звук плазмы снижен до минимума, а Пак старается не производить никакого шума вообще, и старается не обращать внимания на затёкшие от неудобного положения ноги. Он пытается вспомнить, сколько всего сделал за последние дни, чего не делал вообще никогда, чтобы хоть как-то отвлечься от тихо ругающегося Чимина, который, очевидно, порезал палец. Всё равно помогать смысла нет – сделает только хуже своим участием.
Таких дел набирается приличный список. Походы по магазинам, чтобы холодильник, обычно почти пустующий, был всегда заполнен продуктами, тайные попытки научиться готовить – хотя Юнги мог особо и не скрываться, Пак всё равно уходил в университет рано утром и возвращался далеко затемно, и на то, что там вообще младший делает, ему глубоко было плевать – перестановка в квартире. Это всё, наверное, было даже хорошо с точки зрения обычного человека.
Но, всё же, обратного было ещё больше.
Юнги уничтожил все копии документов, включая те, что были на цифровых носителях, оставив только оригинал – несознательно всё ещё цеплялся за единственный способ удержать Чимина рядом, прекрасно осознавая, что по собственному желанию тот не останется никогда – но не обмолвился об этом даже словом самому старшему.
Юнги, прекрасно видя, как старший медленно угасает в «добровольно-принудительном» заточении, всё так же даже не пытался поговорить с ним или даже рассказать хоть толику правды о своей «утилизации улик».
Юнги испытывал потребность в том, чтобы как-то помочь Паку. Даже не так – чувствуя его постоянное присутствие рядом, парень просто не мог ничего не чувствовать. Однако Мин ощущал себя словно в кубе со стеклянными стенками. Видел всё, слышал, но сделать ничего не мог. Ему даже казалось иногда, будто бы все те чувства, которые обычно присущи каждому человеку, атрофированы в нём полностью посредством неоценимой помощи родителей.
Юнги прекрасно понимал, что Чимин в положении куда худшем, чем он сам, понимал, что сочувствовать мог только ему, однако не сделал для этого ничего. Те крохи внимания и неправильной, неполной и несвоевременной заботы, не решали решительно ничего. То, что Мин сделал сам, и то, с чем разбираться он никак не мог найти в себе силы, висело на шее мёртвым грузом. Он слишком поздно опомнился, и, наверно, не сделал бы этого сам, и теперь любыми своими действиями делает ещё хуже, и…
Чимину просто некуда идти. Юнги знает, что ту комнатушку уже кому-то сдали, знает, что если расскажет Паку всё, тот уйдёт в никуда. Денег не хватит ни на что, даже на захудалый отель, а просить что-то у семьи, или, тем более, у него, старший не станет ни за что. Юнги даже чувствует себя немного кем-то вроде спасителя в минуты, когда думает об этом, и это…
Мерзко настолько, что дальше просто некуда.
В таких, как ты, не влюбляются. Потому что не за что, Мин Юнги.
Слова Намджуна до сих пор звучат набатом в голове, и Шуга сжимает кулаки до побелевших костяшек, слыша, как хлопает дверь в комнату Чимина и как щёлкает замок. С того дня, как очнулся, Пак никогда не забывал закрываться на ключ.
Как же ты чертовски прав.
***
Чимин вздрагивает крупно и замирает на месте, даже не закрыв входную дверь. Он не понимает до конца, почему Мин вообще ему ключи дал, ведь уйти может в любую минуту, однако на эти мысли Пак только хмыкает.
Юнги плотно «приковал» к себе, сумев использовать то, что, казалось, больше никогда на него не сможет повлиять. Однако прошлое оказалось той ещё трясиной, которая, кажется, не отпустит Чимина теперь уже никогда.
Парень всё так же стоит в дверном проёме, чувствуя, как из-за распахнутой куртки по спине ходит холодный ветер.
А он не успел заметить, как вступила в права осень. Надо же – самое любимое время года… И как смог пропустить?
В квартире, насколько видит Чимин, свет выключен. Как, впрочем, и всегда, когда он возвращается в свой новый дом – вполне логично, потому что в полночь нормальные люди должны спать. Привычно темно, что усталые глаза практиканта даже, кажется, перестают болеть, однако это не позволяет упустить из виду фигуру, сидящую на диване.
Чимин не уверен, потому что ни разу к нему даже не приближался, но диван выглядит жутко неудобно, так что рыжий передёргивает плечами, представляя, как у Юнги болит спина.
Юнги.
Конечно же. А кто ещё? Удивительно не то, что это он – больше просто некому – а то, что Мин вообще сидит тут сейчас. Это как-то… неправильно, что ли? Чимин привык видеть пустой диван да и вообще пустую квартиру в целом, так что студент, сейчас наверняка смотрящий прямо на него, буквально резал глаза самим своим присутствием в привычной картинке.
Ей богу, ему Мина хватает и в университете. Дополнительного внимания не хочется совершенно, но Пак будто кожей чувствует, что именно сегодня его не удастся избежать.
Чимин, чувствуя, что пальцы неконтролируемо начинают подрагивать от какого-то непонятного и совершенно немыслимого спектра эмоций, снимает куртку и нерешительно мнёт носком одной ноги ботинок другой, стараясь снять его как можно более медленно. Вдруг, устав наблюдать, Мин, как и всегда, отправится в свою комнату. Разве от этого не будет всем лучше? То-то же.
Но Юнги остаётся на месте.
И Чимин, прижимающий к груди холодную куртку и пытающийся слиться со стеной, вздрагивает ещё раз.
- Как прошёл твой день?
Рыжий мнётся на месте, не решаясь выйти из небольшого коридора в гостиную, в смятении наблюдая за младшим. Тот выглядит каким-то неестественно и пугающе худым, костлявым даже. Хотя, наверно, это с Чимином играет его собственное подсознание, априори отожествляющее Юнги с чем-то неприятным, отталкивающим.
Он думает, что, возможно, Мин разговаривает с кем-то по телефону – потому что с чего вдруг такое участие в жизни? – но тот смотрит прямо на Чимина, и утверждать, хотя бы самому себе, что обращаются не к нему, по меньшей мере глупо.
Действительно – как прошёл день? Чимин может сказать с уверенностью, что абсолютно так же, как и предыдущие три. Он старался не заострять мысли на истинной своей причине нахождения в доме младшего, потому что чувствовал, что сойдёт с ума, если углубится в это хоть немного. Он не помнил, когда засыпал, зато когда просыпался – с удивительной ясностью. Изо дня в день в половину седьмого утра. Он не завтракал и не ужинал вплоть до вчерашнего дня, только обедал в столовой университета, то есть, по сути, не питался совсем. Пытался достойно отработать последнюю неделю практики, однако получалось отвратно – документов на голову свалилось настолько много, что он больше заполнял бумажки, чем реально работал со студентами. Дни шли однообразной чередой, выделяясь только вспышками паники до выхода из квартиры Юнги и до вхождения в оную же через большую часть суток. Однако…
Чимин хмурится. Нет, об этом никому, кроме него, знать точно не стоит.
Да и вообще…. Опять же, с чего такое внимание?
Чимин может сказать точно, что ему это не нравится.
Просто-напросто неуютно.
- Какая разница? – Пак старается добавить в голос как можно больше безразличия, и у него получается. Парень сам передёргивает плечами от количества почти ощутимого холода в собственном голосе, и, стараясь не смотреть в сторону младшего, решительно проходит к двери в комнату, которую заставляет себя уже почти неделю назвать своей, с курткой наперевес. Хочется просто снова запереться, чтобы создать хотя бы зыбкую иллюзию личного пространства.
Я тебя не вижу – значит тебя нет.
- Стой! – Чимин почти успевает закрыть дверь, но останавливается, цепляясь судорожно пальцами за холодную стальную ручку. Он не может сказать точно, показалось или нет, но в голосе младшего звучало отчаянье. Это совсем не нравится рыжему, потому что… какого чёрта?
Пак внимательно смотрит на силуэт Юнги, хотя именно из этой точки обзора это делать совсем неудобно. Тот неожиданно стоит чуть поодаль от дивана, всё такой же ненормально-худой и какой-то словно изломанный, с острыми плечами и тонкими руками, которые, кажется, светятся от своей белизны в темноте, единственные открытые участки кожи. Чимину совсем не нравится то, что он видит.
Потому что Юнги уже который день рушит его представления о себе, словно катком разравнивая и оставляя после себя чистый лист. Младший не делает совершенно ничего из того, что Чимин ждёт от него, и это не то что бы странно – это пугает. Пак просто не знает, что тот может сделать, ощущает себя филологом перед книгой на незнакомом языке, который никак не удаётся расшифровать. Непривычно, неприятно… Чимин ощущает, что полностью зависит от того, что этот парень решит вытворить, и не понимает, чем его положение отличается от положения домашнего животного.
Того, разве что, любят.
- Я оставил только одну копию.
Чимин замирает. Он… что?
Чимину хочется взвыть от несправедливости, потому что Юнги сказал это таким голосом, будто сделал что-то невероятное по количеству собственной благодетели.
Оставил одну копию?
Что это может значить для Чимина? Ничего. Копия у Юнги, одна, но она есть, и это… Это не то, что ему хочется услышать. Не то, о чём хочется вспоминать.
Он до сих пор может потерять крупицы того, что до сих пор осталось.
- И что? – повторяет рыжий будто не своим голосом, и окончательно закрывает дверь, не понимая, как ещё может двигать онемевшими руками, - Мне всё равно.
Сказано больше для себя, чем для кого-то другого. Самоуверение действует намного сильнее чужих слов, а Чимину как никогда нужно взять себя в руки. Он медленно подносит мелко трясущиеся ладони к лицу и закрывает ими глаза, чувствуя, как эмоции неумолимо просачиваются сквозь пальцы.
Чимину, абсолютно точно, не всё равно.
Юнги, стоящий за дверью и не находящий в себе силы сделать хоть шаг, об этом может только догадываться.