9
Чонгук первый раз порадовался тому, что из-за родителей был довольно известен в городе.
Громилы, кажется, так же узнали его. Чонгуку, как он мог судить по Тэхёну, повезло – он отделался разбитой бровью, кровоточащей раной на щеке, переходящей ниже, на шею, разодранной формой и ушибом спины. Главный, тот, кто держал Кима, почти сразу приказал остальным отстать от мальчишки, и, на последок только ткнув всё ещё валяющегося на земле рыжего ботинком в живот, бритоголовые скрылись в неизвестном направлении.
Тяжело привалившись к шершавой стене подворотни, Чонгук с трудом сглотнул вязкую солоноватую слюну и чуть сморщился, почувствовав на языке привкус крови. Сейчас, ощущая, как когда на спине от любого движения саднит и по подбородку медленно стекает вязкая капля крови, Чон совсем не понимает, зачем влез. Не понимает, как Тэхён вообще оказался рядом с его домом, как решился помочь, если… Если не хотел этого. Совсем.
Желание того, чтобы кому-то было больно, вернувшееся сейчас, пугало, но мальчишка ничего не мог сделать для того, чтобы прекратить об этом думать.
Забавно, что Тэхён, ничего не делая даже, всё же причиняет ему боль.
- Чонгуки… - брюнет вздрагивает, морщась от того, что спиной проехался по неровной поверхности стены, - Зачем ты?...
Чонгук не слушает Кима, только наклоняется, стараясь не обращать внимания на боль в спине, и неумело подхватывает его под руку, взваливая на себя.
Чонгук, на самом деле, до сих пор не понимает, зачем делает это. Наверно, помутнение рассудка, может, сильно головой приложили. Не понимает своих мотивов и мотивов Тэхёна, который почему-то не язвит и не пытается задеть, а лишь молча повинуется действиям младшего.
Не понимает, но, всё же, упрямо тащит Кима, спотыкаясь и тормозясь из-за тяжести и больной ноги, к себе домой.
Незамеченным это, конечно, не останется.
Но кому будет до этого дело?
***
- Ты дурак, - голос Тэхёна хрипит и звучит немного неясно и глухо из-за распухших губ, но тому, кажется, на это совершенно плевать, - Зачем полез, Чонгукки? А если бы они тебя не узнали?
Они сидят в одной из гостевых комнат, куда прислуга точно зайти не сможет. Мальчишка пытается, в силу своих умений, промывать ушибы рыжего антисептиком, и его уже начинает мутить от того, сколько блёкло-розовых от крови ватных дисков уже валяются неаккуратными горками у его колен. Старший вертится постоянно, пытаясь то ли заглянуть в глаза Гука, то ли сесть удобнее, чем нисколько не упрощает младшему, у которого и так все движения резкие и неумелые, работу.
Чонгук молчит, только хмурится немного, пытаясь сосредоточиться на обработке ран, а не на анализе того, почему Ким не издевается и не пытается задеть побольнее, а ведь ситуация подходящая.
Слишком странно помогать, хотя недавно совсем хотел навсегда стереть из собственной жизни, слишком странно не испытывать ничего, хотя ожидаешь жгучую ненависть и страх на интуитивном уровне.
Он наслушался по дороге о том, насколько он «дурак» и как «необдуманно поступил». Чонгуку казалось, что Тэхён слишком разговорчив для человека, который некоторое время назад лежал не в силах пошевелиться, а теперь идёт кое-как, но он не спешил что-то возражать старшему. Мальчишка чувствовал себя крайне странно, находясь в такой близости с Кимом. Ещё утром он и подумать не мог, что вообще подойдёт к рыжему хотя бы на десять шагов, но вот теперь упорно тащит на себе, не обращая внимания на удивлённые взгляды прохожих, и думает только о том, как бы не завалиться на землю. Чонгука немного потряхивает от того, как Тэхён цепляется за воротник его пиджака, как надсадно дышит куда-то в плечо, как бормочет неразборчиво что-то о том, насколько он глуп.
Чонгук и сам понимает прекрасно, что умом, раз пошёл на такое, не выдался, но что теперь изменишь? Он сделал то, что сделал, так же, как и Тэхён… всегда, так что теперь не видел смысла абсолютно в том, чтобы тот сейчас пытался доказать его неправоту.
Жизнь людей строится из их поступков, и Чон, по крайней мере, уверен был, что жалеть не будет из-за своей, возможно, глупости. Именно из-за неё – точно нет. У Чонгука есть ещё тысячи причин и мыслей, о которых жалеть стоит.
- Зачем ты сделал это? – Тэхён не успокаивается, и мальчишка, теряя терпение, неаккуратно нажимает на одну из ссадин ватным диском слишком сильно, - Дурак. Они же тебя одним пальцем перешибить могли. Ты же видел, что я…
На самом деле? То есть он теперь виноват, да?
- Я же не спрашиваю, зачем ты меня трогал, - Чонгук хмурится, поджимая губы, и, отбросив вату в сторону, в упор смотрит на старшего. Говорит тихо, но ровно, старается не вкладывать в голос много эмоций, - То, что мы сделали, уже есть, я не могу этого изменить, - мальчишка чувствует, как дрожат руки, и сжимает их в кулаки, опуская взгляд на собственные коленки, - Дальше… Думаю, ты и сам справишься.
Тэхён не успевает перехватить его руку, Чонгук поднимается слишком резко. Покачивается немного, и, выровняв равновесие, решительно выходит из комнаты и быстро, как позволяет пораненная нога, спускается по лестнице в холл, чувствуя, как мелкая дрожь охватывает всё тело. Мальчишка чувствует, насколько зыбко его положение, чувствует, что постепенно тонет в океане собственного сознания не в состоянии понять.
Тэхён, не проявляющий агрессии, кажется Гуку намного более страшным, чем обычный Тэхён.
***
Чонгук стоит в собственной комнате с задранной на спине футболкой и критично осматривает израненную кожу. Руки всё ещё подрагивают немного и брюнета чуть подташнивает, но он старается игнорировать это, понимая, что если обратит внимание, сделает себе только хуже самокопанием.
Переодеться удаётся с трудом, процесс снятия фирменной рубашки, которая теперь, неаккуратно брошенная на пол, напоминает больше половую изодранную тряпку, оказался самым болезненным. Чонгуку казалось, что отдирает ткань он с ошмётками кожи – именно такими были ощущения. От этого в глазах невольно скапливались слёзы, и Чон кусал губы, стараясь успокоиться.
Боль в его случае помогала хоть на мгновенье забыть о Тэхёне, сидящем сейчас в гостевой комнате, и Гук уж точно не собирается избавляться от этого лекарства.
То, что он видит, не нравится Чону совсем.
Вдоль позвоночника и до боков какими-то ломанными, неправильными узорами расходятся синяки, мелкие и не очень, только начинающие приобретать фиолетовый оттенок и уже отдающие всеми цветами палитры синего, самые больные. Мальчишка находит даже несколько кровоточащих незначительных царапин, и сжимает зубы, представляя, как будет обрабатывать их. Сам. Потому что просить помощи – значит обнародовать своё положение и слабость перед физической силой, неспособность принимать решения и болезненную решимость помогать людям, которые, кажется, этого совсем не заслуживают.
Нет, только не это. Лучше терпеть боль чуть дольше, чем позволить сомневаться в собственной правильности, как человека.
Чонгук рассматривает гематомы слегка грустно, закусывает губу, представляя, как неудобно и больно будет, и думает, с чего лучше начать. У него нет никакого опыта в залечивании ссадин и ушибов, он привык полагаться на семейного врача, если всё приобретало серьёзный оборот, и на собственное терпение – если повреждения казались терпимыми. Но сейчас, когда помощь была нужна, Чонгук не может позволить себе пойти к врачу, даже если и знает, что тот никогда ничего никому не расскажет. Слишком рискованно, а значит, надеяться стоит только на себя.
- Ч-что?.. И ты молчал! – Чонгук крупно вздрагивает, резко опуская футболку, и испуганным зверьком смотрит на Тэхёна, который стоит в дверях, немного тушуясь и не зная, что делать.
- Как ты нашёл… - мальчишка прочищает горло и выпрямляет спину, надеясь, что выглядит хотя бы чуточку увереннее, - Зачем ты пришёл?
Ким замирает на месте, не в силах и шага сделать. Он чувствует, как вина неподъёмным грузом давит на плечи, и отводит взгляд от младшего. Он хотел увидеть эмоции, хотел пробить выстроенную годами стену, хотел… Но не этого.
- Тебе же нужна помощь, - рыжий, так и не поднимая глаз, всё-таки заходит в комнату, прикрывая за собой дверь, и Чонгук инстинктивно отшатывается, резко выдыхая от боли, когда налетает спиной на шкаф, - Позволь мне помочь…
Мальчишка с ужасом смотрит на постепенно приближающегося парня, чувствуя, как постепенно теряет над собой контроль.
Эмоции, которые так долго удавалось держать под контролем, вырываются наружу, словно плотину прорывая выстроенную Гуком стену отчуждённости. Мальчишка хватается пальцами за подол футболки, до боли сжимая, надеясь, что это поможет, но тщетно.
- Нет! – истерично вскрикивает Чонгук, сам дёргаясь от того, насколько звонко звучит его голос, и тяжело дышит, - Не подходи ко мне!
Тэхён испуганно замирает на месте, в замешательстве глядя на жмущегося к шкафу, словно в этом единственное спасение, младшего, и, чувствуя мучительную боль в районе сердца, обрывает все желания подойти и успокоить на корню.
Не это нужно Чонгуку. Не от него точно.
- Чонгукки… - Тэхён пробует, однако тут же останавливается, видя, как мальчишку передёргивает от этого прозвища, - Чонгук. Пожалуйста, я могу…
- Ты можешь уйти, Ким Тэхён? – брюнет не понимает, откуда в нём столько воли и сил, чтобы продолжать говорить. Он чувствует потребность уйти куда-то, избавиться от проблем хотя бы на день. Всего день без чувства, будто б затягивает в пропасть без дна. Неужели это невозможно? – Уйди, пожалуйста, прошу. Я не… Я не могу, когда ты… Ты тут… Я не могу…
Слова превращаются в несвязный бред, но Чонгук совсем этого не замечает. В голове столько слов, столько всего, что накопилось, что хочется сказать, и мальчишка уверен, что у него получается. Потому что не может быть так, чтобы внутри миллионы слов, а на языке только пустые буквы, ничего не значащие.
Чонгук не понимает так же, что его накрывает истерикой. Сознание настолько ясно, настолько не захламлено сомнениями, впервые за несколько дней, что Гуку кажется, что он собран, как никогда. На самом же деле чувства, эмоции и мысли, так упорно сдерживаемые, прорываются, почти ощутимо разрывая мальчишку на части, он не уверен уже, физическая эта боль или нет. Не получается совместить ненависть, страх и желание понять, помочь, и ему от этого так плохо, что начинает тошнить. Кажется, температура подскакивает до нечеловеческой отметки, но Гук не может точно сказать, отчего плывёт в глазах, потому что слёзы, кажется, тоже начинают течь, обжигая солью ссадину на скуле.
Чонгук размыто, но, всё же, видит собственные руки, бледные и отчего-то именно сейчас до страшного тонкие, и ему кричать хочется, потому что у людей – нормальных людей – такого не бывает.
Чонгук сползает по двери шкафа медленно, чувствуя, будто ноги становятся ватными, вскрикивает несдержанно, когда позолоченная ручка проезжается по пояснице, где самые большие синяки, но и об этом, кажется, забывает тут же. Зарывается в волосы какими-то болезненно изломленными пальцами, не в силах на них больше смотреть, и кривит болезненно рот в немом крике, чувствуя, что не может справиться с этим один.
Потому что кричать нельзя категорически, потому что могут услышать, потому что…
Потому что Чонгуку впервые хочется это сделать во весь голос, но привычка настолько сильна, что не получается совсем.
Чонгук не видит, но, кажется, рассыпается из-за неё на кусочки.
Забавно, что Тэхён, ничего не делая даже, всё же причиняет ему боль.
Но Тэхён делает.
Старается не думать о том, что, возможно, будет ненавидим теперь до конца жизни – куда уж дальше, он сделал слишком много для того, чтобы Чонгук испытывал хоть какие-то положительные чувства – подлетает к неестественно скрюченному на полу младшему, падает на разбитые коленки, не ощущая совсем боли. Вина охватывает с головой, заставляя понять, насколько же он ужасно поступил с мальчиком, насколько сильно изломал его, хотя хотел помочь, хотел вылечить.
Тэхён хватает за плечи, стараясь не потревожить синяков, пытается усадить. Получается плохо, но, всё же, получается. Поднимает голову, обхватывая ладонями острые скулы – болью прошивает тело вновь, потому что Тэхён помнит так, будто это было вчера, что когда он пришёл в этот дом впервые, щёки Чонгука не были настолько впалыми – и панически вглядывается в покрасневшие воспалённые глаза, пытается отыскать в них хоть искорку понимания, но не находит ничего, кроме пустоты.
- Вспомни! – Тэхён шепчет почти истерично, чувствуя, что теперь точно не сможет вернуть всё обратно, - Чонгукки, чёрт возьми! Вспомни!
Он понимает, что получается, когда на секунду во взгляде младшего мелькает осознанность вперемешку со страхом, а потом… Тэхён не может сказать, слишком он был взволнован, сказал ли тот что-то, или показалось, но Чонгук в следующее мгновенье теряет сознание, обмякая в руках старшего. Он не напоминает больше фарфоровую куклу безумного мастера, но Киму от этого нисколько не легче.
Он уверен, что Чонгук вспомнил, и уверен, что уж точно никогда не простит себя за это.